ЧАСТЬ 4 — Я обнаружил, что служанка исчезла вместе с дочерью, но рисунок ребёнка заставил моего охранника побледнеть

ЧАСТЬ 4

…Антонио вошёл в дом так, будто никогда из него не уходил.

На нём было тёмное пальто, мокрое от тумана, и старые часы отца на цепочке. Я узнал их мгновенно. Отец носил их каждый день, а после похорон они исчезли вместе с Антонио.

Марко вытащил пистолет.

— Убери оружие, — сказал я.

— Он не должен был войти.

— Ты сказал, что он умер.

— Я ошибся.

— Ты лгал.

Антонио остановился у лестницы. Он был старше, чем на фотографии в моей памяти, но улыбка осталась прежней — тонкой, насмешливой, почти мальчишеской.

— Брат, — сказал он. — Ты всегда умел встречать гостей.

— Где Клара?

— В безопасности.

— Где Софи?

— Тоже.

Я сделал шаг к нему.

— Если с ними что-нибудь случится, ты не выйдешь из этого дома.

Антонио усмехнулся.

— Ты всё ещё думаешь, что дом принадлежит тебе.

Он бросил на пол папку. Та раскрылась, и по мрамору разлетелись листы с печатями портового управления.

— Твой терминал, Доминик. Ты подписал продажу доли три недели назад.

— Я ничего не продавал.

— Подпись стоит твоя.

Марко посмотрел на бумаги, потом на меня.

— Я не видел этого договора.

— Потому что я отправлял его тебе, — ответил Антонио. — А ты передавал копии не тому человеку.

Марко резко повернулся ко мне.

— Я не передавал.

— Передавал, — сказал Антонио. — И делал это пятнадцать лет.

Я почувствовал, как холод поднимается от пола к груди.

Всё, что я считал преданностью Марко, вдруг приобрело другую форму. Он знал мои маршруты, мои счета, мои переговоры. Он выбирал, какие новости я услышу, а какие исчезнут в его блокноте.

— Ты работал на него? — спросил я.

Марко не отвёл взгляда.

— Сначала — да.

Эвелин ахнула.

— Он был старшим сыном, — продолжил Марко. — Ваш отец готовил компанию ему. Но Антонио исчез после убийства на складе. Я думал, что он погиб. Потом получил письмо с его подписью и понял: он живёт за границей и строит собственную сеть. Он хотел вернуть всё.

— И ты помогал ему?

— Я думал, что удерживаю его подальше от вас.

Антонио рассмеялся.

— Марко всегда называл предательство защитой.

Я поднял один из листов.

— Что здесь?

— Разрешение на передачу терминала, — сказал Антонио. — Через два дня ты должен был подписать окончательный переход собственности. После этого ты стал бы никем.

— А Клара?

Антонио перестал улыбаться.

— Клара нашла старый журнал твоего отца. В нём было указано, что Софи — твоя дочь. Твой отец знал о ребёнке. Он собирался использовать девочку как рычаг, если ты попробуешь уйти из дела.

Я посмотрел на свидетельство о рождении в своей руке.

Четыре года назад Клара пришла ко мне не как служанка. Она пришла просить защиты. А я даже не спросил, почему она не поднимает глаз.

— Ты забрал их, чтобы заставить меня приехать, — сказал я.

— Я забрал их, чтобы заставить тебя подписать бумаги.

— Где они?

— На пристани.

Марко шагнул к Антонио.

— Ты обещал, что не тронешь ребёнка.

— Я и не тронул.

— Ты запер её в холодном складе.

— Ненадолго.

Марко ударил его. Антонио отшатнулся, кровь брызнула на белый мрамор. Я никогда не видел, чтобы Марко терял контроль. Он ударил снова, но я перехватил его руку.

— Ты не убьёшь его в моём доме.

— Он убьёт их.

— Тогда мы едем.

— Доминик, это ловушка.

— Я знаю.

Я взял со стола папку с распиской и сунул её во внутренний карман. Эвелин схватила телефон.

— Я вызову людей.

— Нет, — сказал я. — Позвони Артуру. Пусть заведёт грузовик к старой пристани и включит прожекторы. Антонио привык прятаться в темноте.

Антонио посмотрел на меня с удивлением.

— Ты не выйдешь оттуда живым.

— Тогда тебе придётся объяснять всем, почему ты вернулся из могилы.

На пристани пахло мазутом и мокрым деревом. Было без четверти два ночи. Старый склад стоял у самой воды, его железные ворота дрожали от ветра.

Клару я увидел первой. Она сидела возле колонны, руки связаны, на губе кровь. Рядом стояла Софи в жёлтой куртке и прижимала к груди своего кролика с разрезанным швом.

Когда девочка увидела меня, она рванулась вперёд.

— Господин Доминик!

Я опустился на колени, и Софи врезалась мне в грудь. От неё пахло мятой и пылью.

— Я здесь, — сказал я.

Клара смотрела на меня настороженно.

— Вы пришли один?

— Нет. Но те, кто пришёл со мной, больше не служат Антонио.

Позади нас включились прожекторы. Артур направил грузовик поперёк выезда. Эвелин стояла в кабине и держала папку с документами.

Антонио достал пистолет.

— Подпиши бумаги.

— Сначала отпусти их.

— Сначала подпись.

Клара вдруг сказала:

— Доминик, не подписывайте.

— Я знаю.

— Нет, вы не знаете. В папке лежит не только договор. Там признание вашего отца.

Антонио резко повернулся к ней.

— Замолчи.

Я посмотрел на Клару.

— Ты нашла его?

— Да. В стене старой конторы. Поэтому я и ушла. Я поняла, что он использовал Марко, а Марко использовал меня, чтобы держать вас в неведении.

Марко стоял у входа, бледный, с опущенным пистолетом.

— Почему ты не сказала мне? — спросил я.

— Потому что четыре года наблюдала, как вы проходите мимо своей дочери и даже не знаете, что она ждёт, когда вы назовёте её по имени.

Её слова ударили сильнее любого оружия.

Софи подняла голову.

— Я знаю его имя. Доминик.

Я закрыл глаза на секунду.

Антонио выстрелил в потолок. Софи вскрикнула. Клара упала на неё, прикрывая своим телом.

Марко бросился вперёд. Они столкнулись возле металлической балки. Пистолет Антонио отлетел в сторону и скользнул по бетону. Марко мог убить его. Я видел это по его руке.

— Марко! — крикнул я. — Не отдавай ему ещё одну жизнь.

Марко замер.

Антонио попытался дотянуться до оружия, но Артур ударил его фонарём по запястью. Пистолет провалился в щель между досками.

Никто не произнёс ни слова, пока Антонио не упал на колени.

В его кармане нашли второй комплект документов — с настоящими подписями и печатью нотариуса. А в журнале отца было написано, что Антонио не погиб: он сам инсценировал смерть, чтобы скрыться после убийства на складе. Марко действительно помог ему уйти, но позже пытался защитить меня и Клару, скрывая правду от обоих.

Это не оправдывало его.

И не делало Антонио единственным виновным.

Утром я вернулся в поместье вместе с Кларой и Софи. Клара остановилась у комнаты служанки.

— Я не могу здесь остаться, — сказала она.

— Я знаю.

— И не могу просто простить вас за четыре года молчания.

— Я не прошу.

— Тогда чего вы хотите?

Я посмотрел на Софи. Она сидела на полу и зашивала кролика новой иглой, старательно проталкивая толстую белую нить через ткань.

— Я хочу научиться быть тем, кого она сможет назвать отцом.

Клара долго молчала.

— Для этого недостаточно купить ей комнату.

— Поэтому я продам дом.

Она подняла глаза.

— Что?

— Поместье и старую долю в компании. Деньги пойдут в фонд для женщин, которых мой отец заставил молчать. Терминал я оставлю рабочим, но передам управление тем, кто не связан с нашей семьёй.

— А вы?

— Буду отвечать за то, что сделал и чего не сделал.

Клара отвернулась к Софи.

— Марко?

— Он дал показания и отдал все счета Антонио. Я не знаю, что с ним будет дальше.

— Вы его посадите?

— Нет. Но и рядом со мной он больше не будет. Он должен сам рассказать правду тем, кого она коснулась.

Клара кивнула. Не простила. Не отвернулась. Для этого утра было достаточно.

Перед уходом я зашёл в детскую. На подоконнике стоял горшок с мятой. Рядом лежал новый лист бумаги.

Софи нарисовала дом, себя и Клару. Я был сбоку, ниже крыши, с двумя глазами и ртом, который занимал почти всё лицо.

Под рисунком она написала неровно: «Папа Доминик». Потом подумала и добавила: «Не уходи без меня».

Я присел рядом с ней.

— Я не уйду.

— Даже если я буду плохо рисовать?

— Особенно тогда.

Она протянула мне иглу с белой ниткой.

— Помоги зашить кролика.

Я взял игрушку. Шов получался кривым, пальцы не слушались, а Софи строго следила за каждым стежком.

За стеной Клара разговаривала с Эвелин о переезде, Артур грузил в машину горшок с мятой, а вдалеке Марко впервые сам открыл архив отца и начал выкладывать на стол документы, которые прятал пятнадцать лет.

Софи наклонилась ко мне и прошептала:

— Только рот не зашивай.

Я посмотрел на белую нитку в её маленьких пальцах.

— Не зашью.

И она прижала кролика к груди, будто наконец поверила мне.