ЧАСТЬ 4

— С тем, что кто-то уже получил доступ к их медицинским данным и пытался вывезти их из страны под другими именами…

Я вырвала документ из рук Даниэля.

Внизу стояли четыре детских имени, даты рождения и номера паспортов. Только имена были чужими.

Ной значился Николаем Брауном.

Итан — Илаем Брауном.

София — Селиной Браун.

Оливия — Оливией Браун, единственной, чью настоящую фамилию почему-то не изменили.

Мои пальцы похолодели.

— Когда это произошло?

Доктор Морено указала на дату.

— Две недели назад. Запрос пришёл из частного центра в Канаде. Они утверждали, что дети проходят лечение по закрытой программе.

— Я ничего не подписывала.

— Я знаю. Поэтому и позвонила Даниэлю. Его имя стояло в старой карточке отца, которую кто-то восстановил сегодня утром.

Даниэль поднял голову.

— Кто имеет доступ к этим данным?

Доктор посмотрела на Маргарет, стоявшую у двери кабинета.

— Человек, который восемь лет назад изъял оригинал медицинского заключения. И человек, который несколько дней назад оплатил частный самолёт до Монреаля.

Маргарет не дрогнула.

Я почувствовала не ярость. Что-то холоднее. Понимание.

— Ты собиралась вывезти моих детей.

— Я собиралась спасти их от тебя, — ответила она.

— От меня?

— От твоей службы. От твоих врагов. От риска, который ты приносишь в каждый город, где появляешься.

Даниэль шагнул к матери.

— Ты сама организовала это?

— Я нашла людей, которые могли обеспечить детям нормальное будущее.

— И стереть их мать?

— Ты не понимаешь, что происходит вокруг неё.

Я положила документ на стол.

— Объясни.

Маргарет посмотрела на меня с усталостью, которую я раньше принимала за высокомерие.

— Восемь лет назад Даниэль не просто уезжал. Он отказался участвовать в операции, о которой не имел права говорить. Я знала, что за ним следят. Если бы появилась информация о детях, их использовали бы, чтобы добраться до него.

— Поэтому ты подделала мои документы?

— Поэтому я сделала так, чтобы вы исчезли из его жизни.

— Ты уничтожила мою репутацию.

— И сохранила тебе жизнь.

Даниэль смотрел на мать, словно пытался совместить в одном лице виновницу и женщину, которая когда-то держала его за руку перед первым отправлением на службу.

— Ты могла сказать правду.

— Ты бы вернулся к ней.

— Да, — ответил он. — Я бы вернулся.

Маргарет сжала веки.

— Именно этого я и боялась.

Эти слова ударили сильнее, чем признание в подделке.

Она не считала меня угрозой.

Она считала меня выбором, который её сын мог сделать сам.

Доктор Морено достала из ящика ещё одну папку.

— Есть и другое. Я проверила старые записи. Особенность, о которой писала в заключении, не опасна сама по себе. Но детям нужна процедура в ближайшие недели. Никакой эвакуации не требуется. Их нельзя было вывозить без согласия матери.

— Кто собирался это сделать? — спросил Даниэль.

— Компания, которой руководит ваш старый военный консультант, господин Вейл. Он направил запрос от имени благотворительного фонда.

Даниэль резко повернулся к матери.

— Ты связалась с Вейлом?

— Я хотела защитить детей.

— Он не защищает людей. Он продаёт доступ к ним.

Я вспомнила фамилию. Вейл был связан с расследованием, которое вела моя отдел. Два месяца назад мы обнаружили, что через благотворительные фонды он получал сведения о семьях военнослужащих, имевших доступ к закрытым программам.

И вдруг всё сошлось.

— Ты отдала ему данные моих детей, чтобы спрятать их от меня, — сказала я.

Маргарет отвела взгляд.

— Он обещал, что никто не узнает.

— Кроме него самого.

Даниэль повернулся ко мне.

— Кеша, я не прошу тебя доверять мне. Но позволь мне помочь закрыть этот канал.

— Ты понимаешь, что я могу отстранить тебя от любого доступа к делу?

— Понимаю.

— И что после этого ты не сможешь просто прийти в нашу жизнь как отец по праву крови?

— Понимаю.

Он говорил тихо, без прежней офицерской выправки.

Ной стоял у стены и рассматривал его.

— Папа, а ты умеешь строить самолёты из бумаги?

Даниэль посмотрел на него.

— Не умею.

— Тогда научишься.

Это не было прощением. Только предложением, от которого у Даниэля задрожали губы.

Через час в моём рабочем кабинете уже лежали материалы по Вейлу. Я позвонила заместителю и передала ему сведения о незаконном запросе клиники. Не ради мести. Ради того, чтобы ни один ребёнок больше не стал чьей-то тайной.

Маргарет осталась в коридоре. Артур принёс ей пальто, но она не сразу надела его.

— Кеша, — сказала она, — я знаю, что ты никогда меня не простишь.

— Я не знаю, что буду чувствовать завтра.

— Я действительно думала, что спасаю сына.

— Вы спасали не его. Вы спасали своё право решать за него.

Она опустила голову.

— Что ты сделаешь со мной?

— Я передам все документы в службу внутреннего контроля. Не потому, что хочу вашего наказания. Потому что подделка медицинских записей и попытка вывезти детей должны иметь последствия.

Маргарет кивнула.

— А Даниэль?

— Он сам решит, кем хочет быть для детей. Но решать будет не за их спиной.

Даниэль услышал это и остановился рядом.

— Я хочу начать с завтрашнего утра.

— Нет, — сказала я.

Он напрягся.

— Почему?

— Потому что завтра у детей процедура. Если ты хочешь быть рядом, приходи в семь. Без цветов, без охраны и без обещаний. Просто с бумагой и карандашом.

— Для самолётов?

— Для самолётов.

Он кивнул.

Утром Даниэль пришёл ровно в семь. В руках у него была пачка белых листов и тупой детский карандаш, который он купил в круглосуточном магазине. Ной сел рядом с ним на пол и стал показывать, как складывать крылья. Итан спорил о размере хвоста. София требовала, чтобы самолёт был розовым. Оливия молча рисовала на фюзеляже четыре маленьких окна.

Я стояла у двери кабинета, пока доктор готовила детей к процедуре.

Даниэль поднял свой первый бумажный самолёт. Он вышел кривым, с одним загнутым крылом.

— Он не полетит, — сказала София.

— Тогда придётся сделать ещё один, — ответил он.

Ной посмотрел на меня.

— Мама, можно папе остаться?

Я увидела, как Даниэль замер над листом бумаги, боясь услышать мой ответ сильнее, чем когда-то боялся любого приказа.

— Можно, — сказала я. — Но только если он будет складывать самолёты вместе с вами.

Даниэль улыбнулся своей кривой, знакомой улыбкой.

На полу лежали четыре детских самолёта и один взрослый, который никак не хотел подниматься.

— Папа, — сказал Итан, — держи крыло ровнее.

И Даниэль послушался.