ЧАСТЬ 4

Михай продал не только дом Ралуки. Он заложил и мою компанию, используя мою старую доверенность, которую я когда-то оставил ему перед отъездом в город.

Я перечитал сообщение дважды.

Пальцы стали ватными.

— Что там? — спросила Ралука.

Я повернул к ней экран.

Она пробежала глазами по тексту и подняла взгляд.

— Он забрал и это?

— Похоже, да.

Отец выхватил телефон.

— Ты ничего не понимаешь в управлении. Компания держалась на моих связях.

— Компания держалась на моём имени.

— На твоём имени, которое я создал.

— Нет. Ты создал только страх, что без тебя я никто.

На дороге взвыл ветер. Белый лист на заборе зашелестел, будто кто-то торопливо перелистывал страницы.

Я позвонил управляющему, Артуру.

— Скажи мне точно, что произошло.

Его голос был хриплым и быстрым.

— Твой отец предъявил доверенность и подписал залог под строительство складов. Если обязательство не закрыть до завтрашнего вечера, кредитор получит контроль над долей.

— Я эту доверенность отозвал три года назад.

— В реестре отзыва нет.

Я посмотрел на отца.

Он не отвёл взгляда.

— Ты знал, что она больше не действует.

— Я знал, что ты слишком занят, чтобы проверять бумаги.

— Ты собирался забрать мою компанию.

— Я собирался сохранить её от твоих глупых решений.

— А дом Ралуки?

Отец промолчал.

Вот чего он хотел на самом деле. Не защитить меня. Не помочь деревне. Он хотел собрать вокруг себя всё, что считал принадлежащим фамилии: мою работу, землю, документы, даже жизнь, которую я когда-то оставил в чужом дворе.

Но в его расчёте была одна ошибка.

Он считал, что я всё ещё тот парень, который уехал, не проверив пятнадцать пропущенных вызовов.

Я снова позвонил Артуру.

— Подними все документы по залогу. И найди нотариуса, который заверял доверенность.

— Нашёл. Его зовут Сорин Петраку.

— Он ещё работает?

— Да. И, кажется, сегодня находится в конторе.

Я посмотрел на мужчин у забора.

— Передай им, что они не имеют права трогать дом. У них есть договор купли-продажи, но нет законного согласия собственницы.

— Если договор подписал твой отец, будет спор.

— Тогда пусть спорят со мной.

Ралука резко покачала головой.

— Я не хочу, чтобы ты покупал мне дом.

— Я не покупаю тебе дом.

— Именно это ты сейчас делаешь.

— Нет. Я возвращаю тебе то, что у тебя украли.

— Ты думаешь, деньги исправят четырнадцать лет?

— Нет.

Я впервые смог ответить ей без защиты и без гордости.

— Деньги не исправят ничего. Но если я могу остановить это сейчас, я остановлю.

Она смотрела на меня долго.

— А девочки?

Я повернулся к ним.

Ирина всё ещё держала сломанную лошадку. Мария прижимала тетрадь к груди.

— Я не стану требовать, чтобы они сразу называли меня отцом, — сказал я. — Я просто буду приходить, если они позволят.

— А если не позволят?

— Тогда буду ждать рядом, а не исчезать.

Мать Ралуки тихо заплакала. Она отвернулась, будто стеснялась собственных слёз.

Отец усмехнулся.

— Очень трогательно. Но ты не успеешь. Завтра документы будут зарегистрированы.

— Не будут.

— Ты не знаешь, кто стоит за сделкой.

— Знаю. Ты.

— За мной стоит банк.

— А за мной — копия расписки, запись из больницы и человек, который подтвердит, что ты подделал согласие.

Отец побледнел.

— Ты не посмеешь разрушить семью.

— Семью разрушил ты, когда решил, что можешь распоряжаться людьми как вещами.

Мы поехали в город в тот же вечер. Ралука с девочками осталась у соседки, а я забрал с собой госпожу Войкулеску и металлическую коробку. На пассажирском сиденье лежал больничный журнал. Он был тяжёлым, хотя весил меньше килограмма.

В нотариальной конторе пахло воском и мокрой шерстью. Сорин Петраку выслушал меня, просмотрел документы и снял очки.

— Доверенность действительно отозвана, — сказал он. — Но копия отзыва не попала в общий реестр.

— Кто должен был передать её?

Он посмотрел на отца, который вошёл следом.

— Ваш представитель.

— Михай Брынзэ? — спросил я.

— Да.

Отец тяжело опустился на стул.

Госпожа Войкулеску положила на стол расписку.

— А теперь прочитайте это.

Сорин внимательно изучил подпись.

— Здесь указано, что деньги переданы за отказ от претензий к детям и матери Ралуки.

Ралука, приехавшая в контору вслед за нами, сжала кулаки.

— Значит, он специально хотел, чтобы мы молчали.

— Он хотел, чтобы Каталин никогда не узнал, — ответила акушерка.

Отец поднял лицо.

— Я думал, что делаю правильно.

— Ты думал, что имеешь право решать за всех, — сказал я.

— Если бы ты остался, ты бы потратил жизнь на нищету.

— Возможно.

— Ты благодарен мне за то, кем стал.

— Я благодарен себе за то, что выжил рядом с тобой.

Эти слова дались мне труднее всего.

Потому что отец не был чудовищем из старой сказки. Он кормил меня, когда я болел. Он продал свой трактор, чтобы оплатить мне учёбу. Он действительно верил, что знает, как спасти сына.

Но спасение, в котором у другого человека отнимают право выбирать, остаётся насилием.

В ту ночь нотариус оформил запрет на регистрацию сделки до проверки подписей и доверенности. Артур заблокировал перевод по залогу. Мужчины с рулеткой уехали ещё до полуночи.

Дом Ралуки остался стоять.

Компания тоже.

Но цена оказалась выше денег.

На следующий день совет директоров потребовал, чтобы я временно отказался от управления, пока не закончится проверка действий отца. Я согласился.

Отец лишился должности, которую считал своей по праву.

Он не потерял всё сразу. У него осталась квартира, пенсия и возможность жить без нужды. Но он потерял главное — доступ к людям, которых привык держать за нитки.

Через неделю он пришёл к дому Ралуки без машины и без трости. Постарел он за эти дни сильнее, чем за последние годы.

Девочки играли во дворе. Мария раскладывала на лавке цветные карандаши, Ирина пыталась починить деревянную лошадку.

Отец остановился у калитки.

— Я пришёл не за прощением, — сказал он.

Ралука скрестила руки.

— Тогда зачем?

— Вернуть то, что ещё могу вернуть.

Он положил на стол конверт. Внутри были деньги, которые он когда-то заплатил акушерке, и документ об отказе от претензий на дом.

Ралука не прикоснулась к конверту.

— Это не возвращает четырнадцать лет.

— Знаю.

— И не делает тебя дедушкой.

Отец посмотрел на близняшек.

— Я не прошу их так меня называть.

Ирина подняла голову.

— А как тебя называть?

Он растерялся.

— Михай.

— Хорошо, Михай. Ты умеешь чинить лошадок?

Отец посмотрел на игрушку без передней ноги.

— Умею.

— Тогда садись.

Он сел на корточки прямо на землю. Его дорогие брюки испачкались, но он даже не заметил. Мария принесла ему нож и маленький кусок дерева.

Я стоял рядом, не вмешиваясь.

Ралука подошла ко мне.

— Ты действительно будешь приезжать?

— Да.

— Даже если девочки не сразу привыкнут?

— Особенно тогда.

Она посмотрела на часы, которые я держал в кармане. После деревни я так и не надел их обратно.

— Ты всё ещё хочешь показать мне, что у тебя получилось?

Я достал часы, положил их на край лавки и покачал головой.

— Я понял, что это была самая пустая причина приехать.

— А настоящая?

Я посмотрел на Иринину ладонь, испачканную древесной стружкой, на Марию, которая уже рисовала новую ножку для лошадки, и на Ралуку, которая всё ещё не улыбалась, но больше не закрывала от меня детей.

— Услышать звонок, который пропустил четырнадцать лет назад.

Она долго молчала.

Потом достала из кармана старый телефон с треснувшим экраном и показала мне сохранённый список вызовов.

Пятнадцать строк.

Пятнадцать попыток достучаться до человека, который решил, что уже знает всю правду.

Я не стал просить её стереть этот список.

— Оставь, — сказал я. — Пусть будет напоминанием.

— О чём?

Я посмотрел, как отец прикрепляет деревянную ножку к лошадке, а Ирина внимательно следит за каждым движением.

— О том, что некоторые звонки нельзя откладывать до завтра.

И в этот раз, когда телефон Ралуки зазвонил, я не позволил ей поднять трубку первой.

Пропустили начало?