ЧАСТЬ 4

А он уже улыбался, будто приготовил для меня ещё одну ловушку.

— Фонд закрыт, — сказал Маркус. — Деньги принадлежат компании.

Я прижал телефон к уху.

— Кто вы?

— Эстер Стоун, — ответила женщина. — Вашей семье я служила тридцать два года. И я была исполнителем фонда, пока Маркус не подделал документы о моей отставке.

Лора резко вдохнула.

— Эстер ещё жива?

— Жива, — ответил я.

Маркус повернулся к ней.

— Она ничего не докажет.

— Уже доказала, — сказала Эстер в телефоне. — Я отправила оригиналы в банк и совет директоров. Итан, ваш отец оставил распоряжение: если с Лорой или ребёнком что-то случится, весь контрольный пакет акций перейдёт в независимый фонд помощи детям.

Маркус перестал улыбаться.

Не из-за меня.

Из-за акций.

Он строил заговор семь лет, чтобы получить управление компанией после моей смерти или недееспособности. Мой отец, которого я считал холодным и жестоким, предусмотрел удар — но не ради меня. Он боялся, что Маркус превратит компанию в личную кормушку.

— Почему вы молчали? — спросил я.

Эстер ответила не сразу.

— Ваш отец заставил меня поклясться не вмешиваться, пока вы сами не найдёте дочь. Он считал, что деньги не должны приводить вас к ней.

Я посмотрел на Сэм.

Она сидела на стуле, болтая ногами, и гладила зайца по выцветшему боку.

— Он ошибся, — сказал я. — Деньги не привели меня к ней. Она сама пришла ко мне.

— Итан, — вмешался Томас, — нужно решить вопрос с Маркусом.

Маркус ударил ладонью по стене.

— Вы все с ума сошли! Я удерживал эту компанию на плаву, пока ты играл в великого одиночку. Твой отец презирал тебя. Он знал, что ты слабый, когда дело касается семьи.

— Ты ошибся только в одном, — ответил я. — Я не был слабым. Я был один.

В коридоре появились двое сотрудников службы внутреннего контроля и представитель банка. Томас передал им копию распоряжения, журнал гостиницы и письменные показания Эвелин.

Маркус посмотрел на документы.

— Вы не понимаете, что делаете. Если я уйду, акции рухнут.

— Тогда пусть рухнут, — сказал я. — Но не на голову Сэм.

Он резко достал телефон.

— Я перевёл деньги фонда на временный счёт. Если вы отстраните меня, перевод уйдёт окончательно.

— Уже нет, — сказала Эстер. — Банк заморозил операции двадцать минут назад.

Маркус сжал телефон так, что побелели костяшки.

Он потерял не компанию.

Он потерял возможность сделать вид, будто всё принадлежит ему.

В семь утра Лору перевели в реанимацию для наблюдения, а Сэм начали готовить к обследованиям. Я сидел рядом с ней в процедурной, пока медсестра закрепляла на её пальце датчик.

— Больно будет? — спросила Сэм.

— Возможно.

— Ты будешь рядом?

— Да.

— Даже если я буду кричать?

Я посмотрел на её маленькую руку.

— Особенно тогда.

Она кивнула и протянула мне зайца.

— Подержи его. Он помогает, когда страшно.

Игрушка пахла пылью, мятным мылом и детским сном. Я сжал её осторожно, будто держал не плюшевое существо, а хрупкое обещание.

Через час врач сказал, что мои показатели подходят для пересадки.

— Операция рискованная, — объяснил он. — Вы можете потерять часть трудоспособности на месяцы. Компания потребует вашего присутствия.

— Компания подождёт.

— А если нет?

— Значит, она была не моей.

Лора пришла в себя к вечеру. Лицо у неё оставалось бледным, но голос звучал крепче.

— Ты действительно отдашь всё ради неё?

Я сел у кровати.

— Я не отдаю всё. Я возвращаю то, что должен был дать семь лет назад.

Она отвернулась.

— Ты не знал.

— Но мог искать.

— Твой отец сказал, что ты выберешь компанию. Он показал мне бумаги, будто ты отказался от ребёнка. Я поверила, потому что ты не приехал.

— Я получил твоё письмо только сегодня.

Лора закрыла глаза.

— Я отправляла их каждую весну.

— Маркус перехватывал их.

— А ты не заметил?

Вопрос был тихим. От него я почувствовал больше боли, чем от любого обвинения.

— Нет, — сказал я. — Я был слишком занят тем, чтобы стать человеком, которого никто не сможет бросить.

Лора повернулась ко мне.

— И стал человеком, который бросает первым.

Я не стал спорить.

— Я знаю.

Она долго смотрела на меня.

— После операции я не обещаю тебе семью.

— Я не прошу обещаний.

— Сэм не станет частью твоей рекламы, фонда или красивой истории для деловых журналов.

— Она станет моей дочерью. Не моим проектом.

Лора сжала край простыни.

— Тогда докажи это не деньгами.

Операцию назначили на следующее утро.

Перед тем как меня увезли в подготовительную палату, Сэм прибежала по коридору и остановилась возле моей койки. На ней была больничная рубашка, слишком большая для её худых плеч.

— Папа, — сказала она.

Я замер.

Она произнесла это неуверенно, словно проверяла, не разобьётся ли слово о воздух.

— Можно я так буду тебя называть?

Я протянул руку.

— Можно. Но только если ты сама этого хочешь.

Сэм вложила пальцы в мою ладонь.

— Я хочу.

За стеклом Томас ждал с документами о передаче управления фондом. Эстер держала в руках оригинал завещания. Эвелин приехала из гостиницы, чтобы дать официальные показания. Маркус больше не имел доступа ни к счетам, ни к кабинету, ни к имени, которое годами использовал как щит.

Но самое трудное произошло не с ним.

Когда медсестра попросила Сэм отойти, она вдруг вернулась к столу и подняла своего зайца. Оторванное ухо держалось на нескольких стежках.

— Его можно починить? — спросила она.

Я посмотрел на игрушку.

— Да.

— А маму?

— Врачи уже чинят ей жизнь. Мы им поможем.

— А тебя?

Я улыбнулся, хотя в груди стало тесно.

— Меня тоже.

Сэм достала из кармана маленькую иглу и моток белой шерстяной пряжи.

— Мама сказала, что белая нитка заметнее. Чтобы больше ничего не терялось.