ЧАСТЬ 4

Я не успел спросить, что она имела в виду.

Из операционного блока вышла медсестра и позвала меня подписать ещё один документ. Я оставил мать в коридоре, рядом с Томасом, Кларой и Эвелин.

Элеонор не двинулась с места.

Она была уверена, что последняя угроза всё ещё принадлежит ей.

В кабинете врача пахло спиртом и бумагой. На столе лежала форма согласия на операцию. В строке «отец» уже стояло моё имя.

Я поставил подпись.

Рука не дрогнула.

Когда я вернулся, Клара держала перед Томасом старую папку.

— Вы знали о странице, — сказала она.

— Я знал, что существовал другой вариант соглашения, — ответил он. — Но не знал, что миссис Вейн его заменила.

— Вы лжёте, — сказала Эвелин.

Томас побледнел.

— Я был молодым юристом. У меня родился сын, ипотека и начальница, от которой зависела вся моя жизнь.

— И поэтому вы помогли ей украсть шесть лет у моих детей? — спросил я.

— Я думал, что защищаю состояние семьи.

— От кого?

Он посмотрел на Элеонор.

— От решения вашего отца.

В коридоре стало тесно от этих слов.

Элеонор медленно сняла жемчужную застёжку с воротника и положила её на ладонь. Это был старый семейный знак, который я видел на фотографиях отца.

— Твой отец собирался передать контроль над фондом детям, — сказала она. — Не тебе. Не мне. Детям, которых ты собирался воспитывать с женщиной, которую едва знал.

— Ты не знала Эвелин.

— Я знала, как быстро люди меняются, когда получают доступ к деньгам.

— Ты уничтожила письма.

— Я сохранила семью.

— Ты угрожала её сестре.

На лице матери впервые появилась не злость, а усталость.

— Твой отец оставил мне долги и больное сердце. После его смерти фонд должен был перейти в доверительное управление. Я боялась, что всё развалится.

— Поэтому решила, что имеешь право распоряжаться моими детьми?

Она посмотрела через стекло на операционную.

— Я хотела, чтобы они родились в семье Вейн, а не стали оружием женщины, которая могла потребовать половину состояния.

Эвелин тихо сказала:

— Я ни разу не требовала денег.

— Ты требовала Маркуса.

— Это и было преступлением в твоих глазах?

Элеонор сжала жемчужную застёжку.

Я всю жизнь думал, что мать боится потерять деньги. Но теперь понял: она боялась потерять власть над людьми, которых называла семьёй.

Телефон Томаса зазвонил.

Он отошёл к стене, выслушал сообщение и вернулся с лицом, на котором не осталось прежней уверенности.

— Совет директоров отменил подписание сделки в Бостоне, — сказал он. — Финансовый директор распространил копии соглашения и уведомил участников о конфликте интересов.

Мать резко повернулась ко мне.

— Ты отменил сделку?

— Да.

— Из-за этой женщины?

— Из-за того, что ты использовала деньги фонда, чтобы скрыть собственных внуков.

Элеонор шагнула ближе.

— Если ты разрушишь сделку, ты потеряешь компанию.

— Возможно.

— Всё, что построил твой отец, исчезнет.

— Нет. Исчезнет только то, что держалось на твоей лжи.

Она подняла руку и ударила меня по щеке.

Звук разнёсся по коридору.

Лео вздрогнул. Эвелин закрыла его собой.

Я не ответил.

Вместо этого достал телефон и включил громкую связь с финансовым директором.

— Договор отменён, — сказал я. — Заморозьте счета фонда до независимой проверки. Ни один платёж от имени матери не проходит без двух подписей.

Элеонор смотрела на меня так, будто я только что стал чужим человеком.

— Ты не посмеешь.

— Уже посмел.

Клара протянула Томасу ещё один конверт.

— Здесь выписки, — сказала она. — Все платежи за шесть лет. Миссис Вейн переводила деньги частному агентству, чтобы отслеживать Эвелин и её детей.

Эвелин раскрыла рот.

— Ты следила за нами?

— Я должна была знать, где вы, — ответила Элеонор.

— Нет. Ты должна была позволить Маркусу самому выбрать.

В этот момент из операционной вышел врач.

Все повернулись к нему.

— Операция завершена. Ной жив. Первые часы будут решающими, но сердце работает стабильно.

Эвелин закрыла лицо ладонями и расплакалась. Лео бросился к ней. Я остался стоять, не зная, можно ли мне прикоснуться к ним.

Лео сам подошёл ко мне.

— Он проснётся?

— Врач сказал, что шансы хорошие.

— А ты правда мой папа?

Я присел перед ним. Колени упёрлись в холодный пол.

— Да.

— Почему ты так долго не приходил?

Вопрос был простым. Ответ — нет.

— Потому что взрослые иногда верят неправильным людям и слишком поздно понимают, что ошиблись.

— Ты ошибся в маме?

— Нет. Я ошибся в том, что поверил, будто она меня бросила.

Лео обнял меня за шею. Его волосы пахли яблочным шампунем и больничным мылом.

Эвелин смотрела на нас и плакала уже без страха.

Позже, когда Ноя перевели в палату интенсивного наблюдения, я вошёл к нему один. На его груди были прикреплены датчики, рядом мерцал экран. Он спал, сжав пальцы вокруг маленького пластикового жетона от камеры хранения.

Я положил рядом не дорогую игрушку и не фамильный подарок.

Я положил копию настоящего соглашения.

Не потому, что пятилетний ребёнок мог его прочитать. А потому, что впервые документ, связанный с моими детьми, говорил правду.

Через стекло я увидел Эвелин.

— Ты можешь уйти, — сказала она. — Сделка, компания, твоя мать… всё это уже разрушено.

— Я отменил сделку, не жизнь.

— Я не знаю, как снова тебе доверять.

— Не обязана. Я буду приходить, пока доверие не появится или пока ты не скажешь мне остановиться.

Она долго молчала.

— А если я никогда не скажу?

— Тогда я всё равно буду оплачивать лечение. И буду приходить на дни рождения. Даже если мне разрешат только стоять в коридоре.

На её лице появилась почти незаметная улыбка.

— Ты всё ещё ужасно упрямый.

— Ты тоже.

— Я не уезжала, Маркус. Меня заставили исчезнуть.

— Я знаю.

— Нет. Ты узнаешь это постепенно.

— Тогда рассказывай постепенно.

Она взяла меня за руку.

В коридоре Томас сообщил, что подписал заявление о передаче всех оригиналов документов независимому доверенному лицу фонда. Клара согласилась дать показания перед попечителями, но отказалась возвращаться в дом Вейнов.

— Я слишком долго носила их секреты, — сказала она. — Теперь хочу носить только свои покупки.

Я улыбнулся впервые за весь день.

Элеонор не арестовали и не отправили за решётку. Совет фонда лишил её полномочий, счета заблокировали, а право общаться с детьми определили не её угрозы, а их безопасность и желание Эвелин.

Самым тяжёлым для матери оказалось не потерять деньги.

Она потеряла возможность говорить от имени семьи.

Перед уходом Элеонор остановилась у палаты Ноя.

— Можно войти? — спросила она.

Эвелин посмотрела на меня.

Я не ответил за неё.

— Только если дети сами этого захотят, — сказала Эвелин.

Мать кивнула. Она постояла у стекла, но не вошла.

Лео, сидевший рядом с братом, заметил её и отвернулся.

Элеонор прижала ладонь к стеклу.

Ной не проснулся.

Она убрала руку.

Я думал, что буду злиться, когда увижу её такой. Но почувствовал только усталость. Человек, который шесть лет решал судьбы других, наконец остался один наедине с последствиями собственных решений.

Утром Ной открыл глаза.

Его первым словом было не «мама» и не «бабушка».

— Папа, ты умеешь складывать бумажные самолётики?

Я взял больничный лист, перевернул его чистой стороной и начал складывать.

Получился кривой самолётик с одним коротким крылом.

Ной внимательно посмотрел на него.

— Он далеко не улетит.

— Зато не будет притворяться идеальным.

Он улыбнулся и прикрепил к крылу тот самый жетон от камеры хранения.

Потом подтолкнул самолётик к краю стола.

— Пусть летит к маме.

Я отпустил его, и бумажный самолёт скользнул по белой простыне прямо к Эвелин.