ЧАСТЬ 4

…Я прочитал сообщение раньше, чем Элеонора успела убрать телефон.

Третья пробирка.

Третий ребёнок.

Эти слова будто открыли в больничном коридоре ещё одну дверь, за которой уже давно кто-то ждал.

— Кто вам написал? — спросил я.

Элеонора спрятала телефон в карман.

— Это не твоё дело.

— После того как ты пересадила в мою жену чужой эмбрион, всё, что связано с этой клиникой, стало моим делом.

Анна стояла рядом с кроваткой Никиты. На её запястье болтался больничный браслет, а под глазами лежали глубокие тени. Она смотрела не на мать, а на Савельева.

— Вы знали о третьей пробирке?

Врач медленно покачал головой.

— Я знал о дополнительном образце, но не знал, кому он принадлежит.

— Тогда выясните, — сказал я.

— Это займёт время.

— У Никиты может не быть времени.

Савельев посмотрел на ребёнка через стекло палаты. Никита лежал под прозрачным колпаком, подключённый к тонким трубкам. Его кожа казалась почти серой, губы пересохли.

— Пересадку начнём завтра утром, — сказал врач. — Ваши клетки подходят. Но нам нужно оформить согласие обоих родителей.

Элеонора коротко усмехнулась.

— Анна не является матерью. Её согласие юридически ничего не значит.

Я повернулся к ней.

— Ещё раз назови моего сына чужим, и я забуду, что ты мать моей жены.

— Ты не понимаешь, чем это закончится.

— Понимаю. Ты боишься не за Никиту. Ты боишься, что люди узнают, кем был его дед.

Элеонора отвела взгляд.

И именно тогда в коридоре появился мужчина лет пятидесяти пяти. Он держал в руках трость с серебряной рукояткой и тяжело дышал, будто поднялся сюда пешком на шестой этаж.

Элеонора увидела его и отступила.

— Ты не должен был приходить.

— А ты не должна была лгать двадцать лет, — ответил мужчина.

Анна нахмурилась.

— Кто это?

Мужчина посмотрел на неё.

— Меня зовут Павел Орлов. Я был лаборантом в клинике твоего деда.

Элеонора схватила его за рукав.

— Уходи.

— Я слишком долго уходил.

Он достал из внутреннего кармана конверт, но это был не официальный документ. Внутри лежала пожелтевшая фотография женщины с тёмными волосами и таким же наклоном головы, как у Анны.

— Это Ева, — сказал Павел. — Но она умерла не при рождении.

Анна пошатнулась.

Я успел подхватить её за плечи.

— Что вы говорите?

— В свидетельстве написали, что девочка прожила девять минут. На самом деле её увезли в другой корпус. Она прожила три дня.

Элеонора закрыла лицо ладонью.

— Павел…

— Ты сказала, что ребёнок умер. Но потом попросила меня сохранить её материал. Ты говорила, что когда-нибудь он понадобится семье.

— Я была напугана.

— Нет. Ты была жадной.

Павел положил фотографию на стул.

— Отцом Евы был не твой муж. Он был врачом из клиники, человеком, которого твой отец нанял для экспериментов с донорскими клетками. Если бы правда всплыла, фонд закрыли бы, а вся семья потеряла бы состояние.

Анна смотрела на мать, будто пыталась найти в её лице хоть одну знакомую черту.

— Ты знала, что Ева жива?

— Недолго, — прошептала Элеонора. — Она умерла через три дня.

— И ты спрятала это от меня?

— Ты была младенцем. Я хотела защитить тебя.

— А потом использовала её яйцеклетки, чтобы получить наследника?

Элеонора не ответила.

Это молчание сказало всё.

Павел перевёл взгляд на меня.

— Третья пробирка принадлежала не Еве. Она была создана из клеток того врача. В ней хранился эмбрион, который никогда не должен был покинуть криобанк.

— Где он сейчас? — спросил я.

— В семье уже есть его ребёнок.

Савельев резко поднял голову.

— Вы хотите сказать, что кто-то ещё родился из этого материала?

Павел кивнул.

— Да. Шесть месяцев назад. В той же клинике. Элеонора перевела пробирку другой женщине, чтобы скрыть следы.

Я почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Кому?

Павел посмотрел на Элеонору.

— Её внучке.

Анна побледнела.

— У меня нет других детей.

— Не у тебя, — сказал Павел. — У твоей двоюродной сестры Веры. Она родила девочку, но врачи записали её как обычный случай донорского оплодотворения.

Элеонора резко шагнула к нему.

— Замолчи.

— Вера умерла после родов, — продолжил Павел. — А ребёнка забрали родственники. Девочка сейчас находится в частном доме под Псковом. Её хотят вывезти за границу, потому что она единственный прямой носитель клеточной линии, которую твой отец пытался запатентовать.

Всё вдруг стало ясным. Элеонора не просто боялась позора. Она десятилетиями охраняла тайну, способную разрушить клинику, фонд и семейное состояние. Никита оказался случайной частью этой схемы, а Анна — удобным сосудом для чужого решения.

— Ты собиралась отдать Никиту, чтобы никто не заметил несоответствие, — сказал я.

— Я хотела, чтобы он получил лечение.

— За деньги и молчание?

— Я могла договориться с клиникой.

— Ты могла просто сказать правду.

— Тогда вы бы потеряли всё!

Анна подошла к матери. Её ноги дрожали, но голос был твёрдым.

— Я потеряла сестру, о существовании которой не знала. Потеряла право решать, кого носить под сердцем. А ты говоришь мне о потерянном имуществе.

Элеонора заплакала.

— Я думала, если сохраню деньги, то смогу когда-нибудь всё исправить.

— Ты не исправляла. Ты прятала.

Савельев вызвал руководство больницы и передал им копии документов. Но я не позволил, чтобы Никиту увезли в другую клинику. На следующее утро пересадку провели с использованием моих клеток.

Операция длилась почти семь часов.

Анна всё это время сидела возле палаты, держась за жёлтую шапочку с красным помпоном. Она не надевала её на Никиту после рождения, потому что боялась, что кто-нибудь снова скажет: «Это не твой ребёнок».

Когда врач вышел, мы оба поднялись.

— Пересадка прошла успешно, — сказал Савельев. — Теперь нужны дни наблюдения.

Анна прижала ладонь к стеклу.

— Он будет жить?

— У него хороший шанс.

Элеонора стояла дальше по коридору. На ней не было ни дорогого пальто, ни украшений. Только больничный халат поверх одежды и тот самый чек, смятый в руке.

Она подошла ко мне.

— Я продам дом, фонд и долю в клинике, — сказала она. — Деньги пойдут на лечение Никиты и на поиски девочки Веры.

— А потом?

— Потом отдам документы врачам. Все.

— Даже если останешься ни с чем?

Элеонора посмотрела на Анну.

— Я уже осталась без дочери. Просто она пока стоит передо мной.

Анна долго молчала.

— Я не прощу тебя сегодня, — сказала она. — Но если ты действительно сделаешь это, я хотя бы перестану прятать от людей имя Евы.

Элеонора кивнула.

Через два дня Павел отвёз нас в Псков. В маленьком доме за высоким забором жила девочка с тёмными глазами. На её кровати лежала фотография Евы, а рядом — копия записи из криобанка.

Анна присела перед ней на корточки.

— Тебя зовут Лида?

Девочка кивнула.

— А меня зовут Анна. Я знала твою маму.

— Она вернётся?

Анна посмотрела на меня. В её глазах стояли слёзы, но она не отвернулась.

— Нет, — ответила она. — Но ты больше не будешь одна.

Лида протянула руку и осторожно коснулась красного помпона на жёлтой шапочке, которую Анна держала в руках.

— Это для кого?

Анна посмотрела на фотографию Евы, затем на меня.

— Для мальчика, который очень долго ждал своего отца.

Из больницы в тот вечер пришло сообщение: Никита открыл глаза и сжал пальцы врача.