ЧАСТЬ 4 — Я привезла братьев в больницу на тележке, а когда назвала адрес дома, медсестра резко перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

Он приехал и требовал забрать близнецов.

Я не знала, кто такой отец. В нашем доме это слово не произносили.

Светлана убрала телефон от уха и присела передо мной.

— Его зовут Антон. Ты его помнишь?

Я посмотрела на маму. Её палец был холодным, но живым.

— Мужчина с татуировкой на шее?

— Возможно.

— Он приезжал один раз. Мама спрятала меня за занавеской.

У Светланы напряглось лицо.

— Что он говорил?

Я вспомнила разбитую синюю тарелку на полу.

— Он сказал, что дети ему нужны, а мама ему больше не нужна.

Раиса резко подняла голову.

— Антон не имеет права забирать детей после того, что сделал.

— У него есть запись в документах как у отца, — ответила Светлана. — Но это не означает, что ему их отдадут прямо сейчас.

Из коридора донёсся мужской голос.

— Я отец! Вы не можете держать моих детей!

Антон вошёл в палату так, будто больница принадлежала ему. На нём была мокрая куртка, под глазом темнел старый синяк, а на шее действительно тянулась чёрная татуировка в виде якоря.

Он посмотрел на меня.

— Где они?

Я прижалась к краю кровати.

— Дети под наблюдением, — сказал Артём.

— Я должен их видеть.

— Увидите, когда врачи разрешат.

— Вы не понимаете. Их мать не способна заботиться о них.

— Она закрыла собой детей, когда потеряла сознание, — ответил Артём. — А ваша шестилетняя дочь прошла пять километров, чтобы их спасти.

Антон моргнул.

— Дочь?

Он произнёс это так, будто слово было ему незнакомо.

Я не хотела, чтобы он подходил. Его голос напоминал хлопнувшую дверь.

Виктор всё ещё стоял у стойки. Когда увидел Антона, он отвернулся.

Раиса заметила это первой.

— Вы знакомы?

— Нет, — быстро ответил Виктор.

Антон посмотрел на него.

— Этот человек обещал мне деньги за дом.

Виктор резко шагнул вперёд.

— Замолчи.

— Ты сказал, что после выселения Ольги дом достанется мне. Я должен был оформить залог и забрать детей. Ты говорил, что она не переживёт зиму.

Коридор словно сжался.

Я посмотрела на маму. Даже под маской её лицо стало напряжённым.

Светлана медленно спросила:

— Вы хотели забрать детей ради дома?

Антон провёл рукой по татуировке.

— Я хотел получить деньги. Виктор сказал, что Ольга больна и всё равно скоро умрёт.

— Вы знали про неисправный котёл? — спросил Артём.

Антон промолчал.

Раиса подошла к нему вплотную.

— Ты видел её жалобу. Ты сам сказал: «Пусть поживёт в холоде, тогда уступит».

Антон закрыл лицо ладонями.

Я не чувствовала победы. Только холод внутри, будто весь снег с дороги оказался у меня под рёбрами.

Виктор попытался уйти, но у двери его остановила женщина из газовой службы. Она держала планшет и папку с печатью.

— Ваша подпись подтверждена, — сказала она. — Завтра мы опечатаем котёл, а материалы передадим в службу защиты детей и прокуратуру.

Виктор посмотрел на меня.

— Девочка, ты не понимаешь, что делаешь.

Я ответила:

— Я просто привезла братьев к врачу.

Это оказалось страшнее любого обвинения.

Антона не пустили к детям. Он остался в коридоре и впервые не требовал ничего. Через час его отвели для объяснений сотрудники службы защиты детей, а Виктору пришлось отдать ключи от дома и все документы на обслуживание котла.

Но главный поворот случился ночью.

Мама открыла глаза.

Я сидела рядом и держала её ладонь. На тумбочке лежал мой латунный ключ, очищенный от грязи. Артём положил его туда, когда вернулся с места происшествия.

— Лида, — прошептала мама.

— Я здесь.

— Братья?

— Дышат. Врачи сказали, что я успела.

Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули.

— Ты нашла больницу?

— Тележка нашла.

Мама тихо засмеялась и сразу закашлялась. Я позвала врача.

Позже она рассказала, что в тот вечер Виктор приходил к дому. Он требовал подписать выселение. Мама отказалась и позвонила Антону, надеясь, что тот хотя бы заберёт детей в безопасное место. Антон не приехал. Виктор закрыл вентиляцию, чтобы котёл не гас и дом оставался тёплым. Ночью угарный газ заполнил комнату.

Мама успела накрыть нас одеялом и подтянуть близнецов к себе. Потом потеряла сознание.

Она пролежала три дня, потому что никто не пришёл.

Кроме меня.

Утром Светлана принесла документы. Дом временно признали непригодным для проживания. Раиса настояла, чтобы нас поселили в её пустой комнате над мастерской. Она даже принесла туда деревянную люльку, которую хранила для своей дочери.

Антон просил увидеть меня.

Я согласилась, но только при Светлане.

Он сидел на краю стула и держал в руках оторванную серебряную запонку Виктора. Почему-то я подумала, что они похожи: оба блестели, пока не падали на грязный пол.

— Я не знал, что ты существуешь, — сказал он.

Я посмотрела на него.

— Знал. Ты видел меня за занавеской.

Он опустил голову.

— Я испугался.

— Мама тоже боялась.

— Я хотел денег.

— Я знаю.

Он долго молчал, потом достал из кармана небольшой конверт.

— Это всё, что у меня есть. Я продал машину. Деньги пойдут на лечение твоей мамы.

Я не взяла конверт.

— Отдай Светлане.

Он положил деньги на стол.

— Можно мне увидеть братьев?

— Не сегодня.

Он кивнул.

Это был первый его поступок, который не требовал ничего взамен.

Через несколько дней врачи разрешили маме подняться. Миша и Лёша ещё оставались под наблюдением, но уже плакали так громко, что медсёстры закрывали двери палат.

Мама попросила принести тележку.

— Зачем? — спросила я.

— Хочу её увидеть.

Тележка стояла во дворе больницы, вымытая и перевязанная новой ручкой. На дне всё ещё оставалась тонкая царапина от маминой красной кружки.

Мама провела пальцами по борту.

— Ты толкала её одна?

— Нет.

— А кто помогал?

Я подумала о медсестре Светлане, фельдшере Артёме, тёте Раисе и даже о незнакомых людях, которые теперь приносили нам молоко и подгузники.

— Сначала я одна, — сказала я. — Потом все остальные.

Мама прижала меня к себе, и её больничная рубашка пахла мятным мылом.

В тот день газовая служба сняла с дома красную пломбу только для проверки. Под закрытой заслонкой нашли обгоревшую записку Ольги: «Не оставляйте детей одних. Если мне станет плохо, Лида знает, куда идти».

Я не помнила, когда мама её написала. Но знала, почему она оставила ключ на верёвочке.

Не для двери.

Для дороги.

Через неделю мы пришли к тележке втроём — мама, я и Раиса. Миша и Лёша спали в переносках, а на ручке висела новая табличка, вырезанная Артёмом из дерева. На ней было написано одно слово.

«Больница».

Я потрогала буквы и услышала, как из переноски чихнул Лёша.

Мама рассмеялась.

А я впервые поняла: та тележка привезла нас не только к врачам.

Она привезла нас туда, где взрослые наконец начали слушать детей.