ЧАСТЬ 4

Нам нужно понять, кому именно.

Я стояла на лестнице суда, держась за холодные перила.

Габор был в двух шагах от меня и смотрел так, будто надеялся, что я снова повернусь к нему за помощью.

Но я уже знала: всякий раз, когда я поворачивалась, он просил меня спасти его.

— Анна, отправьте файл следователю, — сказала я. — Всё, что есть.

— Хорошо.

— И больше не звоните мне по этому поводу. Пусть теперь звонят тем, кто обязан разбираться.

— Ева… — начал Габор.

Я убрала телефон.

— Не сейчас.

— Я не знал о медицинских документах.

— Ты не знал много вещей. Но почти всегда знал достаточно, чтобы промолчать.

Он побледнел.

Телефон у него зазвонил. Потом ещё раз. На экране появлялись номера банка, следователя, адвоката.

Габор сбрасывал вызовы один за другим.

Наконец адвокат сам вышел из здания и остановился перед ним.

— Я больше не могу вас представлять, — сказал он.

— Вы не можете меня бросить.

— Могу. Вы скрыли от меня дополнительные документы и дали ложные объяснения.

— Я просто хотел защитить мать.

— Вы хотели защитить себя от последствий. Это разные вещи.

Адвокат развернулся и ушёл.

Габор остался под дождём один.

Я не радовалась.

Мне было страшно и больно. Просто впервые его боль больше не лежала на моих плечах.

Через несколько дней следователь пригласил нас прослушать полную запись. В комнате стоял старый магнитофон, хотя файл включали с компьютера. Наверное, его оставили там для вида, но я запомнила красную лампочку на панели.

Запись начиналась с того, как Илона перебирала мои бумаги.

— Здесь результаты обследования? — спросила она.

— Не трогай, — ответил Габор.

— Если она узнает, что я отправила их врачу, будет скандал.

— Ей нельзя знать.

— Почему?

— Потому что врач сказал: если она снова забеременеет, ей нужен покой. А если она уйдёт от меня, я не смогу взять кредит на её имя.

Я закрыла глаза.

Вот чего я не знала.

Через два месяца после потери ребёнка я снова была беременна. Беременность прервалась на раннем сроке, а Габор скрыл от меня письмо из клиники, потому что в нём, как выяснилось, врач предупреждал о необходимости обследования для обоих супругов.

Он не хотел знать, что причиной могли быть проблемы с его здоровьем.

Ему было проще обвинять меня.

Следователь остановил запись.

— Госпожа Надь, вы понимаете, что это может быть отдельным эпизодом дела?

Я кивнула.

Илона плакала, но теперь её слёзы не вызывали во мне привычного желания подать салфетку.

Габор смотрел в пол.

— Я боялся, — сказал он.

— Я тоже, — ответила я. — Но я не превращала твой страх в оружие.

Дальше всё двигалось уже без моего участия. Медицинские документы нашли в переписке Илоны с частным посредником, который помогал ей оформлять кредит. Суд признал доказательства допустимыми. Илоне назначили условное наказание, обязательные выплаты и запрет на финансовые сделки без контроля. Габор получил испытательный срок и обязанность компенсировать банку ущерб.

Мы официально развелись через четыре месяца.

Он не спорил.

Наверное, впервые понял, что спорить уже не с кем.

Я оставила себе квартиру, но сделала в ней ремонт. Выбросила тяжёлую скатерть, перекрасила кухню в тёплый жёлтый цвет и поставила бабушкину кружку на нижнюю полку.

Через полгода я устроилась в небольшое издательство. По утрам ездила на работу трамваем, покупала булочку с маком и училась не вздрагивать от каждого телефонного звонка.

В марте ко мне пришла моя младшая сестра Лида с шестилетней дочкой. Девочка долго рисовала за кухонным столом, а потом протянула мне лист.

На рисунке был дом с огромным окном и маленькая женщина внутри.

— Это ты? — спросила я.

— Да. А почему у тебя нет лица?

Я улыбнулась.

— Потому что я его ещё выбираю.

Лида обняла меня.

— Ты теперь другая.

— Нет. Я просто вернулась к себе.

Первый снег выпал в ноябре, ровно через год после того воскресенья. Я стояла у окна, держала в руках бабушкину кружку и слушала, как в батарее тихо щёлкает металл.

Тогда пришло последнее сообщение от Габора.

«Я всё понял. Мама больше не вмешивается. Давай встретимся. Мы можем начать сначала».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Я уже начала сначала. Но без тебя».

Он написал ещё одно сообщение.

«Ты правда ничего не чувствуешь?»

Я посмотрела на кружку. Трещина у ручки стала заметнее, но она всё ещё держала тепло.

«Чувствую. Поэтому и не вернусь».

Я заблокировала номер.

За окном снег ложился на подоконник, на дорожки, на город, который когда-то казался мне слишком тесным.

На полке стояла новая фотография: я, Лида и её дочь, смеющиеся у окна. Рядом — бабушкина кружка.