ЧАСТЬ 4

— Какой документ? — спросила я, прижимая телефон к уху.

Роман сделал шаг назад.

Женщина назвала номер медицинской карты и дату. Это был документ, который я видела впервые: заявление о моём отказе от лечения Софии.

— Там стоит ваша подпись, — сказала она. — Но больница утверждает, что вы его не подписывали.

Я посмотрела на Романа.

Он побледнел.

— Елена, не говори ничего по телефону, — быстро сказал он. — Мы разберёмся дома.

— Дома ты уже всё разобрал, — ответила я. — Даже подпись за меня поставил.

София сидела рядом, обхватив руками свой рюкзак. Маленький медный брелок-ракушка цеплялся за молнию и тихо позвякивал при каждом её вдохе.

Юрист, которому я отправила документы, приехал через двадцать минут. Его звали Андрей Левин. Он вошёл в больничный коридор с мокрым зонтом и сразу попросил показать заявление.

— Это не ваша подпись, — сказал он после короткого взгляда.

— Я тоже это вижу.

— А вот это уже серьёзнее. Здесь указано, что вы лично отказались от дальнейшего обследования. Если Роман использовал этот документ, чтобы скрыть пропущенное лечение, речь идёт не просто о семейном конфликте.

Роман резко поднял подбородок.

— Вы не знаете всей ситуации.

— Я знаю достаточно, — ответил Андрей. — И больше не буду представлять вас как клиента.

Роман повернулся к нему.

— Что значит «не будете»?

— Вы просили меня подготовить заявление против Елены. Но вы не сказали о предыдущем визите Софии и не показали медицинскую запись. После того как я это увидел, я обязан прекратить работу с вами.

Лицо Романа стало серым.

— Вы хотите бросить меня сейчас?

— Я отказываюсь участвовать в попытке обвинить мать, пока ребёнок находится на операционном столе.

Через час Софию увезли в операционную. Я осталась под дверью и держала её рюкзак на коленях. Металлическая ракушка зацепилась за мой свитер. Я не могла её отстегнуть и почему-то не хотела.

Роман сидел напротив, согнувшись, но даже тогда пытался вернуть себе прежний голос.

— Я думал, образование исчезнет само.

— Нет, — сказала я.

— Врач сказал, что такое бывает.

— Нет.

— Я не хотел, чтобы ты узнала и начала обвинять меня.

— Ты не боялся моих обвинений. Ты боялся последствий.

Он поднял глаза.

— Я потерял работу из-за твоих постоянных требований быть рядом с ней.

— Ты сам ушёл с работы, чтобы открыть мастерскую на деньги, которые мы откладывали на лечение.

— Я собирался всё вернуть.

— И поэтому подделал мою подпись?

Он ничего не ответил.

Вечером следователь попросил его пройти в отдельную комнату. Там Роману включили запись телефонного разговора с больницей. Я услышала её позже, когда Андрей показал мне копию протокола.

— Мать уже знает, — говорил Роман.

— Она отказалась от повторного обследования? — спрашивала медсестра.

— Да. Она считает, что дочь просто хочет внимания.

Роман слушал собственный голос со стороны и сначала пытался спорить.

— Это вырвано из контекста.

Следователь включил продолжение.

— Если состояние ухудшится, кто будет отвечать? — спрашивала медсестра.

— Никто не будет отвечать. У неё обычные боли. Не звоните больше.

В комнате стало тихо.

— Это ваш голос? — спросил следователь.

Роман долго смотрел на динамик.

— Да.

Одно слово.

Но в нём впервые не было уверенности.

Операция длилась почти три часа. Хирург вышел поздно вечером и сказал, что опухоль удалили, яичник удалось сохранить, а дальнейшее лечение будет зависеть от результатов анализа.

Я закрыла лицо ладонями и заплакала. Не от счастья. До счастья было ещё далеко. Я плакала потому, что София жива, а я всё это время могла потерять её, продолжая верить человеку, который называл её боль капризом.

Романа временно отстранили от принятия медицинских решений. Служба защиты детей открыла проверку. Следователь изъял телефон, документы и переписку, где Роман писал своему брату: «Если Елена узнает, она заберёт Софию и разрушит мне жизнь».

Через две недели экспертиза подтвердила: подпись на заявлении была поддельной. Дальше были заседания, показания врачей и разговоры, которых я боялась больше самой больницы. Роман пытался сказать, что не понял рекомендаций, что был растерян, что хотел сохранить семью.

Но документы говорили иначе.

Он знал.

Он слышал.

Он решил, что чужая боль дешевле его собственного страха.

София провела в больнице девять дней. Когда ей разрешили впервые выйти в коридор, она надела ту же толстовку, только рукава теперь были закатаны до локтей.

— Мама, ты останешься со мной? — спросила она.

— Останусь.

— Даже если мне снова станет страшно?

— Особенно тогда.

Весной суд ограничил Романа в родительских правах и назначил ему обязательное лечение от алкогольной зависимости, о которой я раньше не знала. Подделка документа стала отдельным делом. Он потерял мастерскую, потому что деньги на неё действительно были семейными, а не его личными накоплениями.

Я не радовалась этому.

Я просто перестала спасать его от последствий.

После выписки мы переехали в небольшой город у реки. Я устроилась администратором в клинику, где научилась не проходить мимо чужого страха. По вечерам мы с Софией готовили суп, спорили из-за музыки и развешивали на холодильнике её рисунки.

На одном из них были две фигуры под огромным жёлтым зонтом. Между ними София нарисовала маленькую медную ракушку.

— Это наша лодка, — объяснила она.

— Разве ракушка умеет плавать?

— Если очень нужно, умеет.

Прошло четыре месяца. Анализы Софии оказались хорошими. Врачи сказали, что она восстановится, если будет беречь себя и не пропускать наблюдения.

Первый снег выпал в ноябре.

Мы шли из магазина, и София держала меня под руку. На её рюкзаке снова звенел брелок, хотя она обмотала его тонкой лентой, чтобы звук не мешал на уроках.

У подъезда меня ждало письмо. Не официальное. Обычный белый лист, сложенный вчетверо.

Роман написал, что изменился. Что скучает. Что врачи и следователь настроили нас против него. В конце он просил разрешить ему один звонок Софии.

Я показала письмо дочери.

Она прочитала молча, потом подняла глаза.

— Я не хочу отвечать.

— Тогда не отвечай.

— Он снова скажет, что я жестокая?

— Возможно.

— А ты?

Я взяла её холодную ладонь.

— Я скажу, что ты наконец услышала себя.

Письмо осталось в мусорной корзине. Не порванное. Просто ненужное.