ЧАСТЬ 4

…Я смотрел на фотографию и не мог понять, почему лицо моего брата кажется мне чужим.

Даниэль стоял у больницы в тёмной куртке, держа дверь машины открытой. Рядом была Мара.

— Это невозможно, — сказал я.

Лидия схватила меня за локоть.

— Вы знали, где он?

— Он мой брат.

— Я не спрашивала, кто он. Я спросила, знали ли вы.

Я не знал.

Но в тот момент понял, что слишком долго не хотел знать.

Начальник полиции приказал перекрыть дороги. В участок посыпались звонки. Один за другим звонили чиновники, адвокаты, владельцы складов и люди, чьи имена были в списке Михая.

Даниэль не отвечал.

Через десять минут позвонил его адвокат.

— Мой клиент готов дать объяснения, — сказал он.

— Где он? — спросил начальник.

— В дороге.

— В какой дороге?

Адвокат замолчал.

— Если он не вернёт девочку в течение часа, разговор будет уже не об объяснениях.

— Я не могу обещать его действия.

— Тогда вы больше не его защитник.

— Что?

— Вы услышали.

Начальник положил трубку.

Через минуту на его телефон пришло видео.

На записи Даниэль сидел за рулём. Мара была на заднем сиденье, пристёгнутая ремнём. Она не плакала. Только смотрела в окно.

— Где вы? — спросил начальник через видеосвязь.

— Не подходите к девочке, — ответил Даниэль.

— Она не ваша.

— Вы ничего не понимаете.

Я подошёл к экрану.

— Даниэль.

Он замолчал.

— Отпусти её.

— Ты тоже теперь на их стороне?

— Я на стороне ребёнка.

— Ты ничего не знаешь о том, что происходило здесь.

— Тогда объясни.

Он усмехнулся, но улыбка быстро исчезла.

— Михай всё придумал. Он хотел денег.

— Он оставил письмо.

— Письмо можно подделать.

— А твой голос?

Даниэль побледнел.

Начальник включил запись на полной громкости. В маленькой комнате снова прозвучало:

«Я заберу детей до темноты. Если кто-нибудь узнает, где они, первым исчезнет мясник».

Даниэль слушал собственные слова.

Сначала он морщился, будто слышал неприятную чужую речь. Потом перестал дышать так, словно только сейчас понял: голос принадлежал ему.

— Вы записывали меня, — прошептал он.

— Ты сам оставил сообщение, — ответил я.

— Я хотел только вывести её.

— Куда?

— В безопасное место.

— В багажник?

Даниэль отвернулся от камеры.

За его спиной я увидел старое здание с облупившейся стеной. На окне висела красная тряпка.

Лидия узнала это место первой.

— Старая сушильня, — сказала она. — За карьером.

Областные машины развернулись к карьеру. Через двадцать минут Даниэль сдался. Мара сидела внутри пустого помещения на деревянном ящике и держала в руках маленькую собачью бирку.

Когда я вошёл, она подняла голову.

— Вы пришли.

— Я обещал.

— А тот мужчина говорил, что вы не придёте.

Я посмотрел на Даниэля.

Он молчал.

В следующие недели село будто разучилось спать. Шли обыски, допросы, заседания. Нашли ещё два склада и список из двадцати семи детей, которых собирались вывезти через границу. Виктора Барана задержали в тот же вечер на автовокзале. У него был билет в другую страну и сумка с чужими документами.

Даниэль признался не сразу.

Сначала он говорил, что его заставили. Потом утверждал, что только перевозил людей. Потом замолчал, когда ему показали фотографии из корабля.

Я присутствовал на одном допросе.

На столе лежал диктофон, тот самый, с которого мы слушали запись. Следователь нажал кнопку.

— Ты слышишь себя? — спросил он.

Даниэль смотрел на прибор.

— Да.

— И всё ещё утверждаешь, что не угрожал мяснику?

Он поднял глаза на меня.

— Я не хотел, чтобы ты пострадал.

— Но ты знал, что могло произойти.

— Я думал, что смогу всё исправить.

— Нет, Даниэль. Ты думал, что сможешь всё спрятать.

Он опустил голову.

Это был первый раз, когда я увидел в нём не злость, а страх. Но жалости я не почувствовал. Не потому, что разлюбил брата. А потому, что слишком долго позволял ему считать моё молчание разрешением.

Через месяц корабль опечатали. Клетки вывезли. Рваные мешки исчезли. В трюме остался только запах сырости и маленькая царапина на стене — буква «М», которую Михай когда-то вырезал ножом.

Лидия приходила туда однажды.

Она положила на бетон его старую собачью бирку и долго стояла молча.

— Он хотел, чтобы дети жили, — сказала она.

— Он добился этого.

— Нет. Это сделали мы.

— Он начал.

Лидия кивнула.

Весной я закрыл мясную лавку на три недели и помог открыть рядом с городом приют. Ирина договорилась о разрешении, областная служба выделила материалы, а люди из села принесли доски, миски и тёплые одеяла.

Мара сначала не разговаривала почти ни с кем. Потом стала приходить ко мне по утрам. Она рисовала собак на обратной стороне старых накладных и каждый раз добавляла им слишком большие уши.

— Почему у этой такие уши? — спросил я.

— Чтобы она слышала, если кто-то зовёт на помощь.

Я не знал, что ответить.

Лидия поселилась неподалёку. Она научилась пользоваться телефоном, но всё ещё записывала важные номера на клочках бумаги и прятала их в жестяной медальон.

На суде она выступила первой.

Голос у неё дрожал, но не сорвался.

Она рассказала о Михае, о корабле, о детях и о девяти годах страха. Баран не смотрел на неё. Даниэль смотрел только на пол.

Суд назначил им наказание. Имена остальных участников появились в материалах дела. Часть из них уехала до задержания, но их счета заморозили, а документы передали следствию. Лидия не радовалась этому.

После заседания она сказала:

— Я хотела не наказания. Я хотела, чтобы больше никто не исчез.

Прошло пять месяцев.

Приют наполнился звуками. Лаяли щенки, хлопали двери, гремели миски. По утрам пахло древесными опилками и свежим хлебом из соседней пекарни.

Мара пошла в школу. В первый день она отказалась отпускать мою руку у ворот.

— Ты заберёшь меня?

— Обязательно.

— Даже если будет дождь?

— Даже если выпадет снег.

Она подумала и кивнула.

Зимой выпал первый снег. Мара принесла мне рисунок: корабль, перечёркнутый красной линией, и маленькую собаку, стоящую перед открытой дверью.

Внизу она написала неровными буквами: «Здесь никто не запирается».