ЧАСТЬ 4

Я не позволила Роману открыть дверь.

— Не двигайся, — сказала я.

За дверью снова постучали.

— Я знаю, что ребёнок внутри, — произнёс мужчина. — У меня есть документы.

Лидия быстро достала телефон и набрала номер.

— Полиция уже едет, — сказала она. — Но нам нужно продержаться несколько минут.

Роман смотрел на ручку двери.

— Может быть, это действительно её отец.

— Её отец стоит здесь, — ответила я. — И это ты.

Он вздрогнул.

— Елена, я не хотел причинить ей вред.

— Ты оставил её в первые минуты жизни.

— Я не знал, что делать.

— Нужно было взять её на руки.

Эти слова повисли между нами.

Мелисса сидела на стуле у окна и плакала беззвучно. Розовая шапочка, которую она связала для дочери, лежала на полу и медленно расправлялась после того, как её сжали в кулаке.

За дверью мужчина повысил голос.

— Если вы не откроете, я вызову охрану!

Лидия подошла к двери, но не открыла.

— Назовите себя.

— Алексей Миронов. Я законный отец ребёнка.

Роман побледнел.

— Это имя было в письме Климова.

— В каком письме? — спросила я.

Он не ответил.

Тогда я увидела, как его рука скользнула в карман брюк. Он достал сложенный лист и протянул мне.

— Климов прислал его неделю назад. Там было сказано, что если я не подпишу отказ, он расскажет Мелиссе о подмене и уничтожит документы о её первой дочери.

— И ты выбрал молчание.

— Я выбрал страх.

Я развернула письмо. Внизу стояла фраза: «Девочка должна попасть к Миронову до полуночи. Иначе исчезнет не только архив».

В этот момент дверь распахнулась.

На пороге стояли двое охранников и Алексей Миронов. Он был высоким, гладко выбритым, в дорогом пальто. На его запястье блестели часы с тяжёлым металлическим ремешком.

— Отдайте ребёнка, — сказал он.

Я прижала девочку к груди.

— Вы не её отец.

— Это решит суд.

— Нет, — вмешалась Лидия. — Это решат анализы, записи и следствие.

Алексей усмехнулся.

— Вы понятия не имеете, с кем связались.

— Зато теперь знаем, с кем связывался Климов, — ответила она.

В коридоре послышались сирены.

Улыбка Алексея исчезла.

Охранники отступили. Через несколько секунд в палату вошли сотрудники полиции. Один из них сразу надел на Алексея наручники, второй забрал у Лидии документы.

— Вы задержаны для допроса, — сказал он.

Алексей дёрнул рукой.

— Я ничего не делал!

— Тогда вам будет что объяснить.

Роман стоял неподвижно.

Полицейский включил запись, на которой Роман говорил Климову: «Если девочку можно передать другой семье, сделайте это. Я не смогу забрать её после того, что узнал».

Собственный голос наполнил палату.

Роман слушал его, не моргая.

— Я сказал это, — прошептал он.

— Да, — ответила я. — Ты сам.

Он впервые заплакал.

Не громко. Просто опустил лицо и закрыл его ладонями.

Через два дня суд временно запретил кому-либо забирать девочку. Через неделю Бориса Климова нашли в пригородном доме. Он пытался уехать, но его задержали вместе с двумя помощниками и архивом клиники.

Расследование длилось почти год.

Выяснилось, что семь лет назад Мелисса действительно родила живую девочку. Её передали семье Миронова под видом законного усыновления. Алексей не был биологическим отцом, но заплатил Климову за ребёнка. Он хотел воспитать наследницу, которая когда-нибудь получила бы его состояние.

Мелисса получила право встретиться со своей первой дочерью. Девочку звали Софья. Ей было семь лет, и она жила в другом городе с женщиной, которая не знала всей правды.

Когда Мелисса увидела её, она не бросилась обнимать ребёнка. Она остановилась в нескольких шагах и спросила:

— Можно я просто посижу рядом?

Софья кивнула.

Они сидели на диване почти час.

Потом девочка сама взяла Мелиссу за руку.

Роман отказался от родительских прав на мою дочь не потому, что его заставили. Он подписал документы сам. Перед этим пришёл ко мне в маленькую комнату, где я жила с ребёнком в больнице.

Он стоял у двери, не решаясь войти.

— Как ты её назвала? — спросил он.

— Надежда.

Он прикрыл глаза.

— Подходящее имя.

— Не пытайся вернуть то, что сам отдал.

— Я знаю.

— И не называй себя её отцом, пока она сама не спросит.

Он кивнул.

— Я буду платить алименты.

— Это не покупает прощение.

— Я не прошу прощения.

Впервые за всё время он сказал правду.

Мелисса долго не разговаривала со мной. Я не винила её. Для неё я была одновременно спасением, сестрой и женщиной, которая родила ребёнка её мужа. Это невозможно уложить в одну боль.

Через три месяца она пришла ко мне с Софьей.

Софья держала в руках деревянную игрушку — маленькую лошадку с облупившимся красным седлом.

— Это моя сестра? — спросила она.

— Да, — ответила Мелисса.

Я присела перед девочкой.

— Её зовут Надежда.

— Можно я покажу ей лошадку?

— Конечно.

Софья подошла к кроватке и осторожно положила игрушку рядом с малышкой. Надежда пошевелила пальцами и ухватилась за красное седло.

Софья рассмеялась.

Это был первый звук радости в нашем доме за много месяцев.

Весной я переехала в другой район. Нашла работу в библиотеке, где пахло пылью, кофе и тёплой бумагой. По вечерам я читала Надежде книги, а она пыталась переворачивать страницы и сердито грызла угол каждой обложки.

Я научилась жить без постоянного ожидания плохих новостей.

На холодильнике висел рисунок Софьи: четыре фигуры, соединённые одной кривой линией. Над каждой фигурой она написала имена. Рядом с моим она нарисовала солнце.

Надежда росла спокойной девочкой. Когда ей исполнился год, она уже умела говорить «мама» и «ещё». На её спине всё ещё оставалось то самое пятно — разомкнутый круг с двумя светлыми точками.

Я больше не боялась его.

Однажды в ноябре, когда за окном пошёл первый снег, мне пришло сообщение от Романа.

«Я снял квартиру недалеко. Хочу иногда видеть её. Я изменился».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Измениться — значит принять последствия. Сейчас последствия такие: она живёт со мной. Когда станет старше, я расскажу ей правду. Решать будет она».

Он написал почти сразу:

«А ты когда-нибудь сможешь простить меня?»

Я посмотрела на Надежду. Она сидела на ковре и пыталась надеть на деревянную лошадку маленький вязаный шарф. Тот самый, который Мелисса связала ещё до родов и который потом долго лежал в коробке среди детских вещей.

Я ответила:

«Я уже простила себя за то, что слишком долго верила тебе. Тебя я больше не спасаю».

После этого Роман ничего не написал.

Мелисса иногда звонила. Мы говорили о девочках, о школе Софьи, о первых словах Надежды. Наши отношения не стали прежними, но перестали быть ложью.

А я каждое утро застёгивала на Надежде мягкий хлопковый комбинезон и проверяла её спину. Пятно становилось светлее, почти исчезало.

В тот день снег лёг на подоконник тонкой белой полосой.

Надежда уснула у меня на руках.

Я накрыла её вязаным шарфом, а рядом положила маленькую деревянную лошадку с красным седлом.

Теперь это была не вещь из прошлого.

Это был знак, что она осталась со мной.

И впервые за долгое время в доме стало тихо.

Тихо — значит, безопасно.