ЧАСТЬ 4

…а в запечатанном медицинском заключении, которое Инна держала в руках.

В клинику мы приехали в половине девятого вечера. Дождь закончился, но тротуары блестели под фонарями, словно город не успел забыть ту ночь, когда Даниэль оставил меня под водой.

Врач попросил войти только меня и Инну.

— Анализ крови показал сильное отравление успокоительным препаратом, — сказал он, закрывая дверь кабинета. — Доза небольшая, но регулярная.

Я не сразу поняла смысл его слов.

— Отравление?

— Препарат мог вызывать сонливость, провалы памяти и головокружение. Он не повредил беременности, но мы должны наблюдать вас.

Инна положила на стол копию рецепта.

— Этот препарат приобретали по электронному назначению, выписанному с телефона Даниэля.

У меня задрожали руки.

В памяти всплыли вечера, когда я внезапно засыпала за ужином, просыпалась с тяжёлой головой и не могла вспомнить, о чём мы говорили. Даниэль тогда гладил меня по волосам и говорил, что я просто переутомилась.

Я думала, он заботится обо мне.

— Он давал мне это? — спросила я.

Врач не стал делать выводов.

— Это установит следствие. Но вам нужно прекратить принимать любые таблетки, которые не назначены лично вам.

В коридоре Даниэль метался возле автомата с водой. Его адвокат, Михаил Орлов, стоял рядом и листал бумаги.

— Мы можем всё объяснить, — сказал Михаил, едва мы вышли. — Мой клиент не обязан присутствовать при каждом семейном конфликте.

— Это уже не семейный конфликт, — ответила Инна. — Это финансовое преступление и возможное отравление беременной женщины.

Даниэль повернулся ко мне.

— Лидия, послушай меня. Я давал тебе таблетки только потому, что ты плохо спала.

— Кто их назначил?

— Я не помню.

— Зато помнишь, что я ничего не замечу.

Он побледнел.

Телефон Инны зазвонил. Она отошла на несколько шагов, выслушала собеседника и вернулась с лицом, которое стало совершенно неподвижным.

— Совет директоров собрался. Кармен подписала распоряжение о временном отстранении Даниэля.

— Что? — выдохнул он.

— Кроме того, финансовый директор передал следствию все документы по фиктивным договорам.

Даниэль схватил Михаила за рукав.

— Ты говорил, что у нас есть время!

— Я говорил, что у нас есть шанс, если ты прекратишь лгать, — ответил адвокат. — Но теперь ты признался в клинике, что давал ей препараты. Я слышал это лично.

— Ты мой адвокат!

— Именно поэтому я больше не могу тебя защищать. Ты только что поставил меня свидетелем.

Михаил отошёл от него.

Это был первый момент, когда Даниэль остался один среди людей, привыкших стоять на его стороне.

Через час в отделении полиции ему зачитали постановление о задержании. Я сидела в соседней комнате, завернувшись в больничное одеяло. За тонкой стеной слышался его голос.

— Я просто хотел сохранить семью.

— Вы сказали, что жена ничего не заметит, — произнес следователь.

— Я был в стрессе.

— Вы сказали, что заберёте ребёнка и оставите её без денег.

— Я не имел в виду это буквально.

Следователь включил запись.

Голос Даниэля прозвучал из динамика ровно и спокойно:

«Она слишком занята тем, чтобы быть хорошей женой».

Тишина после этих слов оказалась страшнее крика.

Даниэль слушал себя со стороны. Впервые он не мог перебить, объяснить, обвинить меня или выйти из комнаты.

— Это монтаж, — прошептал он.

— Экспертиза подтверждает подлинность, — ответил следователь.

Он опустил голову.

На следующий день Инна подала заявление о разводе, защите имущества и временном запрете приближаться ко мне. Суд заморозил счета Даниэля, а нотариус официально подтвердил: контрольный пакет компании, загородный дом и инвестиционный фонд переходят в доверительное управление до рождения ребёнка.

Кармен пришла ко мне в палату с маленькой коробкой.

— Я должна была рассказать раньше, — сказала она.

— Почему не рассказала?

— Потому что надеялась, что он изменится. А потом поняла, что моя надежда оплачивается твоей болью.

В коробке лежали ключи от небольшой квартиры возле парка и тот самый красный вязаный брелок в форме яблока.

— Я нашла его в старой сумке, — объяснила Кармен. — Ты связала его в первый год нашего знакомства.

Я взяла брелок в ладонь.

— Ты сохранила его?

— Я сохраняла всё, что он пытался заставить меня забыть о тебе.

Через три недели Даниэль попытался вернуть контроль. Он прислал мне письмо через адвоката.

«Давай встретимся. Я понял свои ошибки. Ради ребёнка мы обязаны поговорить».

Я показала письмо Инне.

— Вы не обязаны отвечать.

Но я ответила сама.

«Ради ребёнка я буду говорить только через адвоката. Ради себя я больше не буду возвращаться туда, где мне приходилось доказывать право на заботу».

После этого он прислал ещё два сообщения. Потом перестал.

Суд длился четыре месяца. Даниэль признал финансовые махинации частично, но записи, банковские документы и заключение эксперта оказались сильнее его объяснений. Его отстранили от управления компанией. Деньги, перечисленные Джессике, взыскали через суд. Джессика уволилась ещё до первого заседания и дала показания, потому что боялась оказаться соучастницей.

Кармен не пришла на оглашение решения.

Она сказала, что не хочет видеть, как её сын окончательно теряет всё.

— Он сам это потерял, — ответила я.

— Я знаю. Но знать не значит радоваться.

Я тоже не радовалась.

Когда судья объявил решение, я почувствовала не торжество, а усталость. Будто долгий шум наконец выключили, и я услышала тишину.

Через семь месяцев родилась дочь. Я назвала её Марта — в честь моей бабушки, единственного человека в семье, который всегда говорил мне: «Не путай терпение с любовью».

Даниэль получил право видеть дочь только в присутствии специалиста. На первой встрече он держал Марту на руках и плакал.

— Она похожа на тебя, — сказал он.

— Хорошо.

— Лидия, я правда всё понял.

Я посмотрела на его пальцы. На них больше не было часов, которые я подарила ему когда-то.

— Понимание не возвращает доверие.

— Дай мне шанс.

— Я уже дала тебе восемь лет.

Он опустил глаза.

— Ты меня ненавидишь?

Я покачала головой.

— Нет. Ненависть тоже связывает. Я свободна от тебя.

Прошло полгода.

Мы с Мартой жили в небольшой квартире возле парка. По утрам я открывала окно, ставила чайник и слышала, как во дворе дворник собирает листья. Я устроилась бухгалтером в небольшую мастерскую, где никто не требовал от меня улыбаться, когда мне больно.

На холодильнике висел рисунок Марты. На нём были дом, жёлтое солнце и две фигуры, взявшиеся за руки. У одной фигуры волосы были нарисованы зелёным карандашом, потому что зелёного цвета ей просто хотелось больше.

— Это мы? — спросила я.

— Да, — сказала Марта. — А где папа?

Я села рядом с ней на кухонный коврик.

— Папа живёт в другом месте.

— Он плохой?

Я подумала, прежде чем ответить.

— Он сделал плохие вещи. Но тебе не нужно нести его ошибки.

Марта кивнула и снова взялась за карандаш.

— Тогда я нарисую тебе ещё одну руку.

Первый снег выпал в ноябре. Я стояла у окна с чашкой чая и смотрела, как белые хлопья тают на стекле. На ручке кухонного шкафа висел красный вязаный брелок-яблоко. Я повесила его туда, чтобы каждый день видеть: не всё, что пережило трещину, должно быть выброшено.

В тот вечер пришло последнее сообщение от Даниэля.

«Я продал машину. Могу вернуть тебе деньги за всё. Давай начнём сначала».

Я прочитала его, поставила телефон экраном вниз и продолжила вырезать из бумаги снежинки для Марты.

Она подняла голову.

— Мама, ты ответишь?

— Нет.

— Почему?

Я посмотрела на красное вязаное яблоко, покачивавшееся от сквозняка.

— Потому что иногда закрытая дверь — это не наказание для того, кто остался снаружи. Это спасение для тех, кто наконец вернулся домой.

Марта улыбнулась и протянула мне ножницы.

За окном падал первый снег. Внутри было тепло.

А на ручке шкафа тихо качалось маленькое вязаное яблоко.