ЧАСТЬ 4

— …а о нападении и принуждении, — закончил полицейский.

Он говорил спокойно, почти буднично. В руках у него была папка с бумагами, а на лацкане блестела капля дождя.

Я не сразу поняла, что наконец перестала дрожать.

Габор встал рядом со мной.

— Мы готовы дать показания.

— Хорошо. Но сначала вам нужно проехать в участок. Бенце уже там. Он пытается убедить всех, что вы украли деньги и оклеветали его.

Марта подняла подбородок.

— Его адвокат звонил мне трижды.

— И что вы ответили? — спросила я.

— Что я больше не буду представлять человека, который лжёт следствию.

Это был первый раз за последние годы, когда взрослый человек отказался спасать Бенце от последствий его поступков.

В участке пахло мокрыми пальто, бумагой и дешёвым мылом.

Бенце сидел за стеклянной перегородкой. Рядом с ним стоял молодой адвокат, который бесконечно листал документы.

Когда я вошла, Бенце резко поднялся.

— Эстер, скажи им, что всё это недоразумение.

Я остановилась в двух шагах от него.

— Ты сам подал на меня заявление?

— Я был вынужден. Ты украла мои деньги.

— Деньги были моими.

— У тебя нет доказательств.

Марта положила на стол банковские выписки.

— Есть.

Адвокат Бенце быстро пробежал глазами первую страницу.

— Мы можем объяснить переводы.

— Конечно, — сказала Марта. — Особенно перевод на ваш личный счёт за два дня до свадьбы.

Бенце повернулся к адвокату.

— Вы говорили, что это не всплывёт.

Адвокат медленно снял очки.

— Я говорил, что не знал об этом переводе.

Бенце осёкся.

Следователь включил запись с камеры моего отца.

В маленькой комнате за стеклом зазвучал голос Бенце:

— После свадьбы она подпишет всё, что я положу перед ней.

Я слышала эти слова в первый раз, но они были похожи на удар, потому что он произнёс их с такой уверенностью, будто моя воля никогда не существовала.

Бенце смотрел на экран.

Своё собственное лицо.

Собственный голос.

Собственную улыбку.

— Это смонтировано, — сказал он.

Следователь нажал другую кнопку.

На записи он угрожал мне в кухне. Потом толкал стул. Потом говорил, что если я уйду, моя мать «останется без дома».

Бенце перестал улыбаться.

— Вы не можете использовать это.

— Почему? — спросил следователь.

— Потому что она записывала меня без разрешения.

— Камера была установлена вашим будущим тестем в его собственном кабинете, — ответила Марта. — А диктофон вы сами забрали из её шкафа и принесли свидетелям.

Он посмотрел на меня.

— Ты всё это подстроила.

— Я только перестала молчать.

Его адвокат закрыл папку.

— Я больше не могу вас представлять.

— Что значит «не можете»?

— Значит, вы скрыли от меня важные обстоятельства дела.

— Я заплачу вдвое.

— Дело не в деньгах.

Бенце впервые услышал отказ не от меня.

Следователь сообщил, что ему запрещено приближаться ко мне и моей матери. За незаконные переводы и угрозы началось отдельное расследование. Позже суд назначил ему обязательное лечение от зависимости и реальный срок за принуждение и хищение средств.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Не потому что мне было всё равно.

А потому что моя жизнь больше не должна была вращаться вокруг его голоса.

Мать долго не могла смотреть мне в глаза.

Мы встретились через неделю в маленьком кафе у вокзала. Между нами стояла чашка чая, к которой она так и не прикоснулась.

— Я знала, что он интересовался деньгами, — сказала она. — Но думала, что смогу удержать его рядом и защитить тебя.

— Ты защищала не меня. Ты защищала свадьбу.

Она заплакала.

— Я боялась, что люди скажут.

— Люди уже сказали. Но они не жили рядом с ним.

Мать протянула мне ключ.

— Это от дома у озера. Твой отец хотел, чтобы ты уехала туда, если станет тяжело.

Я сжала ключ в ладони. Он был тёплым от её пальцев.

Через месяц я приехала в этот дом одна. В гостиной стоял старый шкаф, а на подоконнике лежала фотография отца. В спальне сохранилась коробка с моими детскими рисунками. Я открыла окно и впервые за долгое время не прислушивалась к шагам в коридоре.

Габор помог заменить замок.

— Теперь никто не войдёт без твоего разрешения.

— Даже ты?

Он улыбнулся.

— Особенно я.

Я засмеялась. Негромко, почти непривычно.

Зимой я устроилась в библиотеку в соседнем городе. По утрам раскладывала книги, варила кофе в маленькой металлической турке и записывала в тетрадь расходы, не потому что кто-то проверял, а потому что мне нравилось видеть, как моя жизнь снова становится моей.

Иногда приходили письма от Бенце.

Сначала он писал, что всё понял.

Потом — что я разрушила его жизнь.

Потом — что он изменился и хочет начать сначала.

Я не отвечала.

Однажды в марте он прислал фотографию пустой церковной скамьи и написал: «Мы могли бы всё исправить».

Я долго смотрела на экран.

Потом набрала единственный ответ:

— Нет. Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений.

И заблокировала номер.

Весной Габор посадил у дома два молодых яблоневых дерева. Мы возились в земле, испачкали руки и спорили, где поставить лавку.

— Ты всё ещё боишься тишины? — спросил он.