ЧАСТЬ 4 — На свадьбе дочери я услышал, что ей нужен другой отец, но после моего подарка её свёкр перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Эмма отступила от меня так, будто увидела не имя на бумаге, а собственную могилу.

Моника быстро заперла второй замок.

— У нас меньше минуты, — сказала она.

За дверью Ричард снова ударил кулаком.

— Эмма, открой! Я могу всё объяснить!

Она смотрела на лист.

В графе «передал личные данные» стояло имя Блейка Вейла.

Не Ричарда.

Блейк передал копию её паспорта, налоговый номер и доступ к приложению банка. Он сделал это сам.

— Он сказал, что документы нужны для оформления свадебного дома, — прошептала Эмма.

— Он лгал, — ответил я.

— Я знаю.

Моника распахнула маленькое окно в конце кладовой. За ним был узкий проход к пожарной лестнице.

— Выходите по одному.

Я помог Эмме забраться на лестницу. Её свадебная туфля соскользнула с мокрой перекладины, и я поймал её за запястье.

На мгновение она снова стала моей маленькой девочкой, которая боялась высоты на яблоневой лестнице.

— Держись, — сказал я.

— Я больше не отпущу тебя, папа.

— Сейчас главное — выбраться.

Мы спустились во внутренний двор. Там уже стояла полиция.

Двое офицеров вошли в отель, а третий попросил нас отойти к стене. Через несколько минут Ричарда вывели через служебный вход.

Он больше не выглядел величественным.

Его дорогой плащ был расстёгнут, на щеке виднелась красная полоса от дверного косяка. Но даже тогда он пытался командовать.

— Вы не имеете права меня задерживать! — кричал он. — Это семейный конфликт!

— Это не семейный конфликт, — ответил офицер. — Это подозрение в мошенничестве, подделке документов и незаконном использовании личных данных.

Блейка вывели следом.

Он увидел Эмму и сразу бросился к ней.

— Эмма, послушай меня. Я был вынужден это сделать. Отец обещал, что всё будет законно.

Она не двинулась.

— Ты передал ему мои документы.

— Я хотел обеспечить наше будущее.

— Ты украл моё имя.

— Я хотел, чтобы мы были богатыми!

Вот тогда Эмма впервые услышала собственные слова со стороны.

Она достала телефон. Моника заранее переслала ей запись разговора из кабинета Ричарда, а вместе с ней — аудиофайл с её свадебной речью. Эмма нажала воспроизведение.

Из динамика прозвучал её голос:

— Всю жизнь я мечтала о другом отце. Сегодня это желание исполнилось.

Блейк замер.

Ричард перестал кричать.

Эмма слушала себя, стоя под дождём. В её голосе была уверенность, которой теперь не осталось.

— Ты слышишь? — спросила она Блейка.

— Я не это имел в виду.

— Но ты это сказал.

— Это была шутка.

— Нет, — тихо ответила она. — Это был выбор.

Ричард попытался вмешаться:

— Эмма, ты моя семья. Ты не позволишь им разрушить нашу репутацию.

Она посмотрела на него.

— Вы сами её разрушили.

На следующий день мой адвокат подал все материалы в полицию и регистрационную службу. Экспертиза подтвердила подделку моей подписи. Банковская выписка показала перевод ста восьмидесяти тысяч долларов на счёт компании Ричарда. Запись доказала, что план существовал задолго до свадьбы.

Долги компании никуда не исчезли.

Ричард пытался убедить следователей, что Моника действовала из мести, но у неё были копии каждого распоряжения, каждого письма и каждого платежа.

Блейк отказался от адвоката отца через два дня.

На третий день его адвокат отказался от него самого.

— Я не буду защищать человека, который продолжает лгать даже после предъявления записи, — сказал он на встрече.

Блейк позвонил мне вечером.

— Господин Мерсер, я могу всё исправить.

— Нет, Блейк.

— Вы не понимаете. Ричард бросил меня. Я потерял работу, деньги, дом.

— Это не я сделал.

В трубке повисла тишина.

— Эмма тоже меня бросит?

— Это решать ей.

— Вы же её отец. Заставьте её простить меня.

Я закрыл глаза.

— Я всю жизнь защищал Эмму. Но больше не буду защищать тебя от последствий твоих поступков.

Я положил трубку.

Через неделю в доме Блейка опустела комната, которую они выбирали для будущего ребёнка. Ребёнка не было. Это была очередная ложь, которой он удерживал Эмму рядом: он уверял, что она беременна, хотя анализы показывали обратное.

Эмма нашла документы в его ящике.

Там лежала фотография их помолвки и распечатка с чужим именем.

Она привезла фотографию мне и оставила на краю кухонного стола.

Я не стал её выбрасывать.

Не потому, что хотел помнить Блейка. А потому, что Эмме нужно было увидеть: она не сошла с ума и не придумала предательство. Оно действительно произошло.

Ричард позже признал вину по нескольким пунктам. Его компания была продана за долги. Хоторнский сад остался за мной, потому что он никогда не покидал моей собственности.

Я не праздновал это.

В день, когда регистрационная служба окончательно сняла запрет с участка, я пошёл туда один.

Деревья стояли голые. Ветки царапали небо, а под ногами шуршали прошлогодние листья.

Я держал в руке свой старый брелок в форме яблока. Трещина на металлической кожице стала шире, но он всё ещё цеплялся за ключи.

Эмма позвонила вечером.

— Можно я приеду?

— Конечно.

Она пришла без дорогого пальто, без кольца и без привычной улыбки. Села напротив меня на кухне и долго смотрела на кружку с остывшим чаем.

— Я не жду, что ты сразу меня простишь, — сказала она.

— Я не знаю, сколько мне понадобится времени.

— Я понимаю.

— Но ты можешь начать с правды.

Она кивнула.

— Я стыдилась твоей простой жизни. А потом вышла замуж за людей, которые стыдились всего, что нельзя продать.

Я посмотрел на неё.

— Ты была ранена. Это объясняет многое, но не всё.

— Я знаю.

Мы не обнялись сразу.

Сначала она убрала со стола фотографию помолвки. Потом призналась, что каждый месяц будет возвращать мне деньги за университет, которые я потратил на неё. Я отказался.

— Это был мой выбор, — сказал я.

— Тогда позволь мне сделать свой.

Я позволил.

Прошло четыре месяца.

Я открыл в Хоторнском саду небольшую мастерскую для местных фермеров. Мы чинили оборудование, хранили семена и проводили занятия для детей.

Эмма помогала по выходным.

Она научилась печь яблочный пирог по рецепту своей матери и каждый раз слишком долго держала его в духовке.

— Он опять подгорел, — говорила она.

— Зато теперь у него характер.

Она смеялась.

Это был первый смех, который не причинял мне боли.

Однажды в ноябре пошёл первый снег. Мы стояли у старого сарая, когда Эмма заметила мальчика, рисующего мелом на деревянной стене.

Это был её сын — нет, не ребёнок Блейка. Моника привела его на занятие для местных семей. Мальчик нарисовал дерево с огромными корнями.

— Почему корни такие большие? — спросила Эмма.

— Чтобы дерево не убежало, — ответил он.

Эмма посмотрела на меня.

Я понял, что впервые за много лет не боюсь, что она уйдёт.

Она может уйти.

Но теперь это будет её выбор, а не моя катастрофа.

Через полгода мне пришло письмо от Блейка из исправительного центра. Он писал, что изменился, что понял свою ошибку и хочет начать сначала.

В конце стояла фраза: «Ты всё ещё мой единственный шанс».

Я сложил письмо и ответил одной строкой:

«Я больше не являюсь твоим шансом».

Потом убрал бумагу в ящик и вышел наружу.

Эмма ждала меня у яблоневого сада. На её куртке таял снег, а в руках она держала маленькую коробку.

— Я кое-что нашла в старом шкафу, — сказала она.

Внутри лежала детская фотография. На ней шестилетняя Эмма сидела у дерева и улыбалась, а я стоял рядом, неумело заплетая ей волосы.

На обороте детским почерком было написано: «Папа, ты мой дом».

Эмма провела пальцем по словам.

— Я забыла, что написала это.

— А я нет.

Она достала из кармана брелок в форме яблока.

Я отдал его ей.

— Он твой.

— Нет, папа. Он был подарком тебе.

— Тогда оставь его у себя, пока снова не понадобится мне.

Эмма сжала брелок в ладони. Металл тихо звякнул, как когда-то в школьном коридоре, где она впервые вложила его мне в руку.

Снег ложился на ветви, на крышу сарая, на дорожку между деревьями.

Я посмотрел на Хоторнский сад и впервые увидел в нём не землю, которую пытались отнять, а место, которое больше никому ничего не должно.

Эмма взяла меня под руку.

Мы пошли домой.

А маленькое яблоко в её ладони снова тихо звякнуло.