ЧАСТЬ 4 — Мой начальник запер меня в офисе после восьми, но его самоуверенность исчезла, когда открылась входная дверь

ЧАСТЬ 4

— Тогда нам нужно узнать, чья рука стоит под этим договором. И почему на копии уже появилась дата завтрашнего дня…

Марта не стала ждать утра.

В двадцать три сорок пять мы уже сидели в её машине у отделения банка. Дождь превратился в мелкий ледяной песок, а дворники скребли по стеклу так, будто кто-то пытался пробиться внутрь.

Лео остался с Ричардом в кабинете.

— Ты не тронешь его? — спросила я перед уходом.

— Нет.

— Обещаешь?

Он посмотрел на меня очень внимательно.

— Я обещаю, что он больше не сможет причинить тебе вред. Это не одно и то же.

Марта фыркнула.

— Сегодня ты удивительно сдержан.

— Сегодня у меня есть сестра, которая смотрит на меня, — ответил Лео.

Я отвернулась к окну, потому что глаза защипало.

В банке нас ждал ночной управляющий. Он выглядел так, будто его выдернули из постели: мятый свитер, домашние тапочки и ручка, зажатая за ухом.

— У нас распоряжение на изъятие дома, — сказал он. — Документы оформлены надлежащим образом.

Марта положила перед ним папку.

— А теперь посмотрите на подпись.

Он посмотрел.

— Подпись вашей клиентки.

— Вернее, плохо выполненная копия подписи её матери. И дата стоит завтрашняя, хотя документ якобы подписан месяц назад.

Управляющий снял очки.

— Это нужно проверить.

— Уже проверили, — сказала Марта. — Вот заключение эксперта и постановление о приостановке всех операций по счетам фирмы, через которую прошёл залог.

Она говорила спокойно, но я видела, как напряглась её рука возле молнии папки. Даже для неё это была большая игра.

Через сорок минут дом вернули в реестр, а перевод Эмили отменили.

Я позвонила в клинику.

— Сестру не будут перевозить? — спросила я.

— Нет, мисс Хейс. Все расходы оплачены до конца года.

— Кем?

— Новым попечителем фонда.

Я закрыла глаза.

— Спасибо.

Когда мы вернулись в офис, Ричарда уже не было в кабинете. На полу осталась его серебряная зажигалка. Лео стоял возле окна, а рядом с ним — двое следователей и женщина из отдела внутренней безопасности компании.

— Он пытался выйти через запасную лестницу, — сказал Лео. — Но камера всё записала.

— Куда он делся?

— В комнату для совещаний.

Мы вошли.

Ричард сидел на стуле, бледный и растрёпанный. Перед ним стоял ноутбук. На экране шла запись из кабинета.

— Вы не можете использовать это против меня, — сказал он. — Я был пьян. Я не имел в виду угрозу.

— Вы произнесли каждое слово, — ответила женщина из безопасности.

— Я просто хотел напугать её.

— Вы сказали, что отправите её сестру в учреждение, связанное с вашими подставными фирмами.

— Это была фигура речи.

На записи его голос прозвучал снова: «Твоя сестра завтра окажется на улице».

Ричард услышал себя со стороны.

Его лицо изменилось.

Он смотрел на экран так, будто там говорил чужой человек. Но голос был его. Пауза между словами была его. Та самая ухмылка, которую я столько раз видела в коридоре, тоже была его.

— Вы не понимаете, — прошептал он. — Если я сяду, всё рухнет.

— Рухнет то, что держалось на краже, — сказал Лео.

— Лео, мы можем договориться.

— Нет.

— Ты знаешь, сколько людей я могу потянуть за собой?

— Знаю.

— И всё равно отказываешься?

Лео посмотрел на него без злости.

— Я больше не спасаю людей от последствий их решений.

Следователи забрали Ричарда. Он проходил мимо меня, не поднимая глаз.

Я не почувствовала радости.

Только усталость.

В пять утра я вернулась домой. Моя комната выглядела так, будто из неё вынули воздух: кровать, письменный стол, стопка счетов и фотография матери в дешёвой рамке.

На ручке шкафа всё ещё висела моя горчичная тканевая лента. Я пришила её к молнии много лет назад, когда Эмили потеряла ключи и расплакалась в подъезде. С тех пор эта лента означала для меня одно: если держаться крепче, всё не развалится.

Я сняла её.

Положила рядом с фотографией.

И впервые позволила себе не держать ничего.

Через три недели Эмили перевели в новую палату. Там были большие окна, растения и жёлтый плед с нарисованными лисами.

— Ты правда теперь работаешь с Лео? — спросила она, разглядывая меня.

— Временно. Я возглавляю отдел проверки перевозок.

— Это звучит страшно.

— Иногда страшно только до тех пор, пока не включишь свет.

Эмили улыбнулась.

— А он правда твой брат?

— Правда.

— Ты злишься на маму?

Я долго смотрела на снег за окном.

— Раньше злилась. Теперь думаю, что она боялась. Страх не делает человека правым, но иногда объясняет его молчание.

Эмили взяла карандаш и нарисовала на листе две фигурки. У одной были длинные волосы, у другой — слишком большой воротник пальто.

— Это мы?

— Да. А где Лео?

Она пририсовала третью фигуру в стороне.

— Он охраняет дверь.

Я засмеялась. Впервые за много месяцев по-настоящему.

В городе началась весна. Я переехала в маленькую квартиру ближе к клинике, научилась пить чай не на ходу и выключать рабочий телефон после семи вечера. По утрам я шла пешком до офиса, покупала булочку у женщины на углу и больше не вздрагивала, когда кто-то останавливался за спиной.

Лео по-прежнему приезжал по четвергам.

Только теперь он не исчезал молча.

— Ты поела? — спрашивал он.

— Да.

— Не врёшь?

— Я теперь твоя сестра. Конечно, вру.

Он качал головой, но улыбался.

Однажды вечером на мой телефон пришло сообщение от Ричарда. Суд уже начался, но он находился под подпиской о невыезде и, кажется, всё ещё верил, что мир можно вернуть одним правильно составленным письмом.

«Я могу всё исправить. Отзови показания. Мы начнём сначала. Я дам тебе должность и верну страховку».

Я прочитала сообщение дважды.

Потом ответила:

«Вы больше ничего мне не должны. И я вам тоже».

Заблокировала номер.

Не потому, что хотела наказать его.

Потому что наконец перестала быть местом, куда он мог прийти за спасением.

В тот вечер выпал первый снег нового года. Я стояла у окна, а на подоконнике лежала горчичная лента. Эмили прикрепила её к своему рисунку, чтобы он не потерялся.

Лео вошёл с двумя кружками чая.

— Трещина всё ещё на ручке, — сказал он.

— Значит, кружка пережила нас.

Он поставил её рядом с лентой.

За окном снег ложился на город, стирая следы старых шагов.

Я больше не замерзала, когда слышала, как открывается дверь.

Дверь открывалась — и я сама решала, впускать ли кого-нибудь.