ЧАСТЬ 4 — Муж вызвал меня в роддом, где стояла колыбель с младенцем, а после его шёпота я увидела, как побледнела акушерка

ЧАСТЬ 4

Мужчина в форме не успел договорить, потому что из реанимации донёсся крик.

— Вера проснулась! — позвала медсестра.

Я посмотрела на полицейского, потом на девочку и шагнула к двери.

— Сначала я поговорю с женщиной, которая её родила.

— Марина, — остановил меня Джеймс. — Не иди одна.

— Я не знаю, кто ты сейчас. Поэтому пойду сама.

Вера лежала под тонким одеялом. Лицо у неё было белым, губы потрескались, а на руке дрожал пластырь после капельницы.

— Девочка у вас? — прошептала она.

— Да.

Вера закрыла глаза.

— Тогда они не успели.

— Кто?

— Люди из клиники. Они сказали, что ребёнка заберут сразу после родов. Я испугалась. Позвонила вашему мужу, потому что его номер был в документах.

— Вы знали Джеймса?

— Только по договору. Он приезжал один раз. Привёз коробку с детскими вещами.

Я вспомнила жёлтую пинетку с маленьким красным солнцем.

— Вы взяли её из этой коробки?

Вера кивнула.

— Он сказал, что это вещь вашей дочери. Сказал, что хочет, чтобы у неё было что-то настоящее.

Я вышла в коридор. Джеймс стоял у окна, сжимая телефон. Полицейский разговаривал с Инной, а на металлическом стуле лежала раскрытая папка.

— Ты говорил, что это наш эмбрион, — сказала я.

— Я думал, что это он.

— Думал или хотел, чтобы я так думала?

Он опустил взгляд.

— И то и другое.

— Ты подделал мою подпись?

— Да.

Ответ прозвучал тихо.

Почти буднично.

— Ты знал, что беременность может меня убить.

— Знал.

— И всё равно решил, что имеешь право заказать ребёнка от неизвестного мужчины?

— Я хотел вернуть тебе мечту.

— Моя мечта не давала тебе права распоряжаться моей жизнью.

Джеймс прикрыл лицо руками.

— Я думал, что ты потом полюбишь её.

Я посмотрела на девочку. Она спала, прижавшись щекой к моему свитеру.

— Я уже люблю её. Но это не делает твою ложь любовью.

Полицейский положил на стол планшет.

— Мы просмотрели запись с камер клиники, — сказал он. — Госпожа Лебедева вошла в архив в пять сорок утра. Через семь минут к ней присоединился заведующий лабораторией.

Инна резко повернулась.

— Вы не имеете права показывать это здесь.

— Имею. На записи видно, как они меняют маркировку двух контейнеров.

Джеймс поднял голову.

— Значит, Елена не похищала ребёнка?

— Нет. Она тоже жертва. Ей обещали вернуть эмбрион её мужа. Но вместо этого клиника использовала образец Сергея для другой программы.

— Для моей? — спросила я.

— Для вашей, — ответил полицейский. — Лаборатория брала донорский материал и подменяла документы, чтобы скрыть ошибки и продавать места в закрытой программе. Ваша подпись была подделана. Подпись Джеймса тоже.

Инна отступила к стене.

— Вы ничего не докажете.

Полицейский включил запись.

Из динамика послышался голос Инны:

— Если Соколова откажется, оставьте ребёнка под наблюдением. Муж подпишет всё, он напуган.

Потом голос заведующего:

— А если жена задаст вопросы?

— Дайте ей увидеть девочку. После этого она сама будет держаться за нас.

Джеймс побледнел.

Я услышала собственный голос внутри записи? Нет. Только их слова.

Но Джеймс услышал свои.

Следующий фрагмент был записан в его кабинете за неделю до родов.

— Она никогда не согласится, — говорил он.

— Тогда не спрашивайте, — отвечал заведующий.

— Я хочу, чтобы она была счастлива.

— Счастливые люди редко читают документы.

Джеймс снял очки и положил их на стол.

Он слышал себя со стороны.

И впервые понял, что его намерения не отменяют того, что он сделал.

Адвокат клиники позвонил через десять минут.

— Джеймс, не подписывайте никаких заявлений, — сказал он по громкой связи. — Мы можем представить это как семейное недоразумение.

— Вы знали о подмене? — спросил Джеймс.

— Не отвечайте без меня.

— Вы знали?

На другом конце повисла тишина.

— Я прекращаю представлять клинику, — сказал адвокат. — И передаю следствию всю переписку.

После этого началась суматоха.

Телефон Инны звонил без остановки. Заведующий лабораторией пытался выйти через служебный вход. Полицейские остановили его у парковки. Елену Воронову нашли в холле: она плакала и повторяла, что хотела только вернуть то, что принадлежало её погибшему мужу.

Она подошла ко мне.

— Я не знала, что ребёнок живой и что его отдали другой женщине, — сказала она.

— Теперь знаете.

Елена посмотрела на девочку.

— Она похожа на Сергея.

Я не стала спорить. В её глазах было горе, а не жадность.

Генетически девочка была моей дочерью и дочерью Сергея Воронова. Но матерью, которая выносила её и спасла от людей, пытавшихся превратить ребёнка в строку договора, была Вера. А теми, кто мог дать ей дом, оставались мы — только если решение будет принято честно.

Через два дня суд временно передал девочку под мою защиту, а Вере назначили лечение и отдельную комнату в реабилитационном центре. Джеймс согласился пройти проверку, подписать признание и отказаться от любых решений о ребёнке, пока я не решу, хочу ли вообще оставаться с ним.

Я не ответила сразу.

Сначала вернулась домой одна.

Детская комната встретила меня тишиной. На полке стояли три машинки, деревянный самолёт и пустое место, которое мы когда-то оставили для куклы. В гараже я открыла картонную коробку.

Там лежала вторая жёлтая пинетка с красным солнцем.

Я держала её в ладони и плакала не от счастья.

От того, сколько взрослых людей решили, что моя боль даёт им право выбирать за меня.

Через шесть недель мы переехали в маленькую квартиру рядом с клиникой, где работала моя сестра. Я устроилась администратором в детский центр. Артём научился менять подгузники, Миша рисовал для сестры солнца, а Лев каждый вечер проверял, не холодно ли ей.

Мы назвали девочку Есенией.

Не в честь чьей-то мечты.

В честь первого имени, которое придумали все четверо детей вместе.

Джеймс жил отдельно. Он приходил по выходным, приносил еду и больше ни разу не пытался решать за меня. Мы разговаривали с семейным психологом, но я не обещала ему возвращения.

Однажды в феврале он прислал сообщение.

«Я продал дом. Деньги перечислил на счёт Есении. Я понимаю, если ты никогда не простишь меня. Но если однажды захочешь поговорить, я буду рядом».

Я прочитала его на кухне, пока Есения спала в соседней комнате.

Потом написала:

«Я не обязана возвращаться туда, где меня лишили права выбирать. Заботься о детях честно. Остальное оставь мне».

Он ответил только: «Понял».

И впервые это слово не требовало от меня ничего.

Весной мы с Есенией гуляли в парке. Она уже уверенно держалась за мой палец и сердито ругалась на голубей. На её ножках были новые жёлтые пинетки с красными солнцами — я связала их сама, неровно, с длинными хвостиками ниток внутри.

Вечером я убрала старую пинетку в деревянную шкатулку. Не как доказательство того, что мне чего-то не хватило.

Как память о женщине, которая однажды отказалась от мечты, чтобы остаться рядом с тремя сыновьями.

А потом всё равно получила дочь.

Только теперь я сама решала, что будет дальше.

Есения засмеялась из кроватки, и я закрыла дверь наполовину, оставив полоску тёплого света.

Старая пинетка лежала в моей ладони.

И больше я ничего не ждала.