ЧАСТЬ 4 — Я приехал к незнакомой миллиардерше среди ночи, а утром её жених увидел меня и перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Не доверяйте человеку, который первым предложит вам защиту…

В дверь снова ударили.

— Откройте немедленно!

Доктор Мендес выключила свет. В кабинете остались только бледное свечение ноутбука и дрожащая полоска луны на полу.

— Это не полиция, — прошептала Рената.

— Откуда вы знаете?

— Настоящие полицейские не называют человека похитителем до того, как увидят его.

Я достал телефон и набрал номер, который Октавио оставил в одном из документов. Ответили после первого гудка.

— Лусия Варгас, федеральная прокуратура.

— Меня зовут Даниэль Эррера. Нам угрожают. У меня есть запись Октавио Сальгадо и доказательства вывода четырёхсот миллионов песо.

На секунду в трубке стало тихо.

— Отправьте копию сейчас. Не открывайте дверь. Мы уже направляемся к вам.

— А если они войдут раньше?

— Тогда включите запись на громкую связь и заставьте их услышать собственные имена.

Я отправил файл через защищённый канал. Рената стояла у книжного шкафа, прижимая ладонь к груди. Её дыхание стало неровным.

— У тебя температура, — сказал я.

— Я знаю.

— Нужно уходить.

— Если выйду, они скажут, что ты меня похитил.

— Тогда останемся и заставим их сказать правду.

Дверь распахнулась.

В кабинет вошли Маурисио, Виктор Ларин и двое мужчин в форме. Один держал папку с постановлением, другой — наручники.

— Даниэль, — спокойно произнёс Маурисио. — Ты сильно усложнил ситуацию.

— Это ты отключил камеру?

— Я пытался защитить Ренату.

— От кого?

— От тебя.

Виктор положил на стол документы.

— Рената, подпиши согласие на госпитализацию под наблюдением совета. Ты больна и не отвечаешь за свои действия.

Рената посмотрела на него.

— Ты повторяешь это слово в слово.

— Потому что это правда.

Я включил запись Октавио.

Голос покойного заполнил кабинет:

— Виктор вывел деньги через Маурисио и Томаса. Они хотят объявить мою дочь недееспособной…

Виктор побледнел.

— Это подделка.

— Тогда почему ты назван в ней по имени? — спросила Рената.

— Потому что твой отец был болен.

— А почему деньги уходили с моего счёта в часы, когда я лежала под наркозом?

Он замолчал.

Я включил вторую запись. На ней Маурисио говорил по телефону:

— Если она не подпишет до конца месяца, увеличьте дозу. Ей всё равно никто не поверит. Все думают, что она умирает.

Маурисио сам услышал свой голос и отступил, будто его ударили.

— Это вырвано из контекста.

— Какого именно? — спросила доктор Мендес. — Где вы обсуждаете подмену лекарств?

Мужчина в форме опустил руку с наручниками.

— Мы не имеем к этому отношения, — сказал он.

Снаружи раздались настоящие шаги. В кабинет вошли сотрудники прокуратуры и следователь Лусия Варгас. Она показала удостоверение, забрала папку Виктора и приказала всем оставаться на местах.

Маурисио попытался позвонить адвокату. Армандо Вела ответил сразу, но говорил уже без прежней мягкости.

— Я не буду вас представлять.

— Вы не можете бросить меня!

— Могу. И уже сделал это.

— Армандо, ты знаешь, сколько я тебе заплатил?

— Теперь знаю, сколько вы украли.

Виктора задержали первым. Томаса нашли утром в аэропорту. Маурисио пытался уехать через частный терминал, но его остановили документы, которые Октавио спрятал в металлическом футляре.

Ренату перевели в другую клинику. Через три недели нашёлся совместимый донор. Операция длилась семь часов.

Я всё это время сидел в коридоре, сжимая жёлтую отвёртку. Её рукоятка была тёплой от моей ладони.

Когда Рената проснулась, первым делом спросила:

— Даниэль здесь?

— Здесь, — ответила доктор Мендес.

Рената улыбнулась и снова закрыла глаза.

После этого мне пришлось вернуться домой. В квартире Валентины на столе лежал рисунок: мы втроём стояли под огромным жёлтым солнцем. Марина была нарисована рядом, хотя дочь почти никогда не говорила о ней вслух.

В тот вечер я нашёл в старом шкафу коробку с вещами Марины. Среди квитанций лежала записка, которую я никогда не видел.

«Если со мной что-то случится, не вини себя. Я нашла людей, которые крадут у Сальгадо. Октавио обещал защитить Валентину. Если он не успеет, ищи архив в электропроводке старой мастерской».

Архив оказался спрятан в стене нашей мастерской, за панелью, которую я сам устанавливал. Там были копии счетов, письма и аудиозапись Марины.

— Я люблю тебя, Даниэль. Не позволяй моей смерти превратить тебя в человека, который боится жить.

Я слушал её голос один раз.

Потом ещё один.

Через два месяца состоялось слушание по делу. Все счета Виктора и Маурисио заморозили, компанию вернули под независимое управление, а больница признала подмену препаратов. Никто не вернул Ренате месяцы страха. Никто не вернул мне Марину.

Но правда перестала быть тайной.

Через полгода Рената приехала к нам в воскресенье. Она похудела, носила короткую стрижку и яркий жёлтый шарф. Валентина показывала ей школьный проект о солнечной энергии.

— Ты спас папу? — спросила дочь, когда Рената ушла на кухню.

— Нет, — ответил я. — Мы просто не дали друг другу снова остаться одними.

— А мама бы ей понравилась?

Я посмотрел на рисунок под магнитом.

— Мама бы сначала задала сто вопросов. А потом приготовила бы ей суп.

Я снова начал работать. По утрам чинил оборудование на заводе, вечером помогал Валентине с математикой, а перед сном проверял, закрыта ли дверь. Не из страха. По привычке.

Рената восстановилась и открыла фонд помощи людям, которых пытались лишить права говорить из-за болезни. Она предложила мне должность руководителя технической безопасности.

Я согласился не сразу.

Мне хотелось жить не вокруг чужой беды, а рядом с теми, кто уже выбрался.

Однажды в ноябре выпал первый снег. Валентина приклеила к окну бумажную звезду, а я достал из ящика жёлтую отвёртку.

Рената прислала сообщение: «Маурисио просит встречи. Говорит, что всё понял».

Я долго смотрел на экран.

Потом написал: «Я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».

Она ответила: «Ты уверен?»

«Да».

Вечером в дверь позвонили. На пороге стоял курьер с письмом от Маурисио. Я не открыл конверт. Просто вернул его.

— Передайте, что мой адрес больше не место для его оправданий.

Когда курьер ушёл, Валентина спросила:

— Ты не злишься?

— Злюсь. Но теперь это не управляет моей жизнью.

Она взяла отвёртку со стола.

— Можно я покрашу ручку?

Я улыбнулся.

— Нет. Пусть останется такой.

На обгоревшей жёлтой рукоятке всё ещё была маленькая царапина, оставленная Мариной много лет назад. Я провёл по ней пальцем, выключил свет и впервые за долгое время не стал ждать беды.

В доме было тихо.

И эта тишина больше не пугала.