ЧАСТЬ 4 — Я приехала в чужую усадьбу в залатанном платье, а через неделю богатый сосед сделал мне предложение — и хозяин побледнел

ЧАСТЬ 4

Я бросилась к выходу раньше, чем кто-либо успел меня остановить.

На площади уже поднималась пыль. Два всадника направлялись к Лос-Энсинос, а за ними ехала телега с железными цепями для замков.

— Хулиан, возьмите троих людей и перекройте дорогу! — крикнула я.

— А вы?

— Я вернусь за документом.

Томас догнал меня у дверей.

— Ты не пойдёшь одна.

— Если пойдём оба, они поймут, что мы испугались.

— Изабель, там могут быть вооружённые люди.

— Тогда не заставляйте меня тратить время на спор.

Он остановился.

В его глазах впервые не было нерешительности.

— Хулиан, делай, как она говорит.

Я вбежала в дом. В спальне пахло пылью, высохшими розами и горячим деревом. Мой чемодан стоял под кроватью. На медной застёжке блестела белая царапина в форме полумесяца.

Я открыла его.

Одежда была на месте. Книги — тоже. Но тетради матери не оказалось.

На секунду я перестала дышать.

Потом заметила тонкую щель между досками пола.

Кто-то уже искал здесь.

Я поддела доску ножом и достала свёрток, завёрнутый в вощёную ткань. Внутри лежала не только тетрадь, но и письмо из конторы окружного нотариуса. На нём стояла дата за три месяца до моего приезда и подпись Томаса.

Он писал, что не имеет права подписывать новые долговые обязательства, потому что после смерти Леонор управление частью имущества временно передано её сыну Матео.

Именно поэтому Кастаньеда не мог забрать землю обычным способом.

Ему нужна была поддельная подпись.

Я вернулась в зал, когда один из всадников уже ломал ворота усадьбы.

— Открывайте! — кричал он. — Именем окружного управления!

Хулиан стоял перед воротами, держа ружьё опущенным, но готовым.

— Покажите распоряжение.

— Мы не обязаны разговаривать с наёмными работниками.

— А я не обязан впускать людей без печати.

Я вышла на крыльцо с бумагами в руках.

— Печать есть. Подписи нет.

Рамиро, которого стражники привели следом, поднял голову.

— Вы думаете, это спасёт вас?

— Нет. Нас спасут ваши собственные ошибки.

Нотариус разложил документы на столе прямо под навесом. Он сравнил подпись на распоряжении с настоящей подписью Томаса, затем достал увеличительное стекло.

— Чернила нанесены поверх старой записи, — объявил он. — Бумагу пытались состарить дымом. Подделка.

Рамиро побледнел.

— Это абсурд.

— У меня есть ещё кое-что, — сказал Аурелио.

Он включил маленький механический прибор, который записывал разговоры на восковой цилиндр. Я увидела, как Томас нахмурился.

Из устройства раздался голос Рамиро, записанный утром в приходском зале:

— Если она не согласится, подпись Вальдивии появится на нужном месте. А если Вальдивия будет сопротивляться, его люди сами обвинят его в растрате.

Второй голос спросил:

— А женщина?

— Женщина уедет, когда поймёт, что здесь ей нечего защищать.

Рамиро замер.

Это было страшнее любого обвинения: он услышал себя со стороны и понял, что каждое слово принадлежало ему.

— Вы не имели права записывать этот разговор, — прошептал он.

— Вы не имели права красть чужие дома, — ответила я.

Стражники забрали документы. Аурелио передал им список выплат, имена сообщников и копии накладных. Рамона увели первым. Он плакал и просил Хулиана не давать показаний.

Хулиан отвернулся.

Рамиро ещё пытался вернуть контроль.

— Томас, ты же понимаешь, что без меня разоришься. Я могу уничтожить все эти бумаги.

Томас покачал головой.

— Ты уже уничтожил достаточно.

— Тебе нужна была жена. Я мог дать тебе деньги.

— Мне нужна была не покупка, Рамиро.

Томас посмотрел на меня.

— Мне нужна была семья.

Рамиро впервые ничего не ответил.

Вечером его людей вывели с территории усадьбы. Дело передали окружному судье, а счета Кастаньеды временно заморозили. Но я не чувствовала торжества.

Я просто устала.

В кухне Эусебио поставил передо мной чашку горячего молока.

— Вы спасли нас, — сказал он.

— Нет. Мы спасли друг друга.

Он кивнул и впервые сам переставил полку с солью ниже.

Через два дня я вошла в комнату Матео. Там было пусто, кроме кровати, деревянной лошадки и фотографии Леонор, которую мальчик оставил на подоконнике.

— Он уехал? — спросила я у Томаса.

— Беатрис забрала его на неделю. Говорит, ему нужно отдохнуть от скандала.

Я посмотрела на фотографию.

— Для него это не скандал. Это снова взрослые решили, что знают, что ему нужно.

Томас опустил голову.

— Я слишком долго позволял другим решать за нас.

Он достал из кармана ключ.

— Хочу, чтобы ты взяла управление усадьбой. Не как прислуга. Не как женщина, которую пригласили на место умершей жены. Как человек, которому я доверяю.

— А если однажды я устану?

— Тогда мы будем уставать вместе.

Через три недели Матео вернулся.

Он вошёл в кухню, увидел меня у печи и остановился.

— Я привёз кое-что.

Он протянул мне рисунок. На нём были дом, колодец, длинный стол и семь кривых фигур. Над домом висело жёлтое солнце, а рядом с дверью стояла женщина с большим чемоданом.

— Почему чемодан? — спросила я.

— Чтобы ты могла уйти, если захочешь. Но я нарисовал его рядом с домом, а не на дороге.

Я прижала рисунок к груди.

— Это самый честный подарок, который мне дарили.

— Ты останешься?

Я посмотрела на Томаса. Он не вмешивался.

— Если вы оба не будете пытаться сделать из меня кого-то другого.

Матео кивнул.

— Тогда оставайся.

Осенью мы открыли небольшую кухню для соседних семей. Я записывала рецепты, способы хранения зерна и имена тех, кому требовалась помощь. Эусебио обучал молодых работников, а Хулиан поставил у склада новый замок и каждое утро проверял его дважды.

Томас занялся ремонтом крыши. Он больше не проходил мимо кухни молча. Иногда приносил мне яблоко, иногда просто садился рядом и слушал, как я объясняю Матео разницу между щепоткой соли и целой горстью.

Беатрис приезжала по воскресеньям. Она больше не говорила, что мы забыли Леонор. Однажды сама принесла её старую форму булочек и попросила испечь их вместе.

Получились плоскими.

Матео рассмеялся.

И этот смех не был предательством.

Зимой пришло письмо от Рамиро. Его дело ещё не закончилось, но он уже потерял большую часть земель. В письме было всего несколько строк: он предлагал мне встретиться и обещал, что теперь всё будет иначе.

Я прочитала его у окна.

Потом написала ответ.

«Нет. Мне больше не нужно, чтобы вы признавали мою ценность».

Я не добавила ни обвинений, ни угроз.

Только поставила подпись и убрала письмо в ящик.

В тот вечер выпал первый снег. Он лёг на двор тонким белым слоем и спрятал следы копыт у старых ворот.

Матео сидел за столом и рисовал новый дом. Томас чинил деревянную лошадку. Эусебио ворчал, что булочки снова подгорели с одной стороны.

Я достала из кладовой свой старый чемодан.

Медная застёжка всё ещё была поцарапана белым полумесяцем. Раньше я думала, что эта царапина напоминает мне о дороге, на которой я научилась никому не доверять.

Теперь она напоминала о другом.

Даже вещь, которую долго таскаешь за собой как доказательство страха, однажды может стать частью дома.

Я поставила чемодан у окна, рядом с рисунком Матео.

Снаружи падал снег.

А внутри впервые никто не ждал, что я уйду.