ЧАСТЬ 4

Семён договорил, и в коридоре сразу зазвонил телефон администрации.

Через минуту Марина постучала и вошла, прижимая трубку к груди.

— Галина Петровна, к вам кто-то приехал. Мужчина говорит, что он представитель покупателя.

Олег вскочил.

— Не впускайте его!

— Почему? — спросила я.

Он замолчал.

Наталья смотрела на брата. В её глазах впервые появился настоящий страх, не раздражение и не злость.

Семён достал телефон.

— Я уже вызвал полицию.

— Ты с ума сошёл? — прошептал Олег.

— Нет. Я просто перестал спасать тебя от последствий.

Мужчину задержали у входа. Им оказался Аркадий Левин, директор фирмы, на которую дети перевели мои деньги. Он не сопротивлялся, только улыбался, пока полицейские надевали на его руки наручники.

— Вы ничего не докажете, — сказал он мне.

Я стояла у лестницы и смотрела на его мокрые ботинки.

— Я тридцать семь лет доказывала цифрам, что они должны сходиться. Обычно они сходятся.

В тот же вечер Олег пытался позвонить своему адвокату. Тот не ответил.

Через час адвокат перезвонил сам.

— Я больше не представляю вас, — сказал он.

— Но мы вам заплатили!

— Деньги я верну после проверки их происхождения.

— Вы понимаете, что говорите?

— Прекрасно.

Олег бросил телефон на кровать. Аппарат ударился о деревянную спинку и упал на пол.

Я смотрела на него через открытую дверь соседней комнаты.

— Позвони мне, когда перестанешь кричать, — сказала я.

— Мама, ты не можешь так со мной поступить.

— Это не я поступила с тобой так.

На следующий день следователь включил запись с камеры пансионата. На ней Олег и Наталья стояли возле кабинета администратора и разговаривали, думая, что их никто не слышит.

— Если она подпишет сегодня, к концу недели дом будет наш, — говорил Олег.

— А если не подпишет?

— Тогда врач подтвердит, что она ничего не понимает.

— А Вера?

— Вера несовершеннолетняя. Её мать подпишет всё за неё.

Я слушала собственный сыновний голос, будто он принадлежал чужому человеку.

Но хуже всего было не это.

Хуже всего стало, когда Олег сам услышал, как произносит: «Если понадобится, мы объявим её недееспособной».

Он побледнел.

— Я не это имел в виду.

— Но ты это сказал, — ответил следователь.

Олег открыл рот и закрыл его.

Наталья плакала молча. Слёзы стекали по её подбородку и капали на рукав пальто.

Через два дня мне разрешили вернуться домой под присмотром Марины и Семёна. Дверь открылась не сразу: замок был заменён.

В прихожей пахло пылью и чужими руками.

Из гостиной исчез сервиз, который я берегла для праздников. Из спальни пропала шкатулка с письмами мужа. На стене остался светлый прямоугольник — там висела фотография нашей свадьбы.

Я вошла в мастерскую.

Нижний ящик был выломан.

На полу лежали щепки и ржавая отвёртка. Но металлическая шкатулка стояла на верстаке. Дети не смогли открыть её: ключ всё это время был пришит к внутреннему шву моей синей дорожной сумки, под кленовым листом.

Я достала его дрожащими пальцами.

Внутри лежали договор о доле в компании, банковские выписки, оригинал завещания и письмо мужа.

«Галя, если они когда-нибудь решат, что ты стала слабой, не спорь с ними сразу. Пусть сначала покажут, кто они есть».

Я перечитала письмо трижды.

Потом положила его обратно.

Следствие длилось почти четыре месяца. Аркадия приговорили за мошенничество и подделку документов. Олег получил условный срок, обязанность вернуть деньги и запрет распоряжаться имуществом Веры. Наталья заключила соглашение со следствием, вернула всё, что успела перевести, и впервые устроилась на работу, не связанную с моими счетами.

Я не радовалась их наказанию.

Просто больше не закрывала собой яму, которую они выкопали.

Олег несколько раз приходил к дому. Первое время он стоял у калитки и не решался войти.

Однажды я сама вышла к нему.

— Чего ты хочешь?

— Поговорить.

— Говори.

Он держал в руках старую фотографию, ту самую, что снял Семён из гостиной.

— Я нашёл её у себя.

— Оставь себе.

— На ней мы ещё семья.

— Мы и сейчас семья. Просто семья не даёт права красть.

Он опустил глаза.

— Я думал, что ты всё равно оставишь дом мне.

— Возможно, оставила бы.

Олег вздрогнул.

— Почему?

— Потому что ты был моим сыном.

— А теперь?

Я посмотрела на него и впервые не почувствовала желания обнять.

— Теперь ты взрослый человек, который должен жить с собственными решениями.

Он кивнул и ушёл.

Через шесть месяцев Вера приехала ко мне на выходные. Ей было десять лет, и она всё ещё верила, что взрослые всегда знают, что делают.

Мы сидели на кухне, лепили вареники. Мука белела у неё на носу, а тесто прилипало к деревянной скалке.

— Бабушка, почему мама теперь работает?

— Потому что работа нужна всем взрослым.

— А папа больше не приходит?

Я положила вареник на полотенце.

— Он приходит иногда.

— Ты на него сердишься?

Я подумала.

— Раньше сердилась. Теперь мне просто спокойно.

Вера нахмурилась.

— Спокойно — это когда никого не боишься?

— И когда не ждёшь, что тебя снова обманут.

Она долго молчала, потом достала из кармана рисунок. На нём был наш дом, яблоня, крыльцо и три человека с огромными руками.

— Это ты, я и дедушка, — объяснила она.

— А почему руки такие большие?

— Чтобы держать дом.

Я прижала рисунок к груди.

В городе уже выпал первый снег. Я наняла помощницу для сада, но всё равно каждое утро сама открывала окна, варила кофе и проверяла, не промёрзли ли трубы. По средам работала в маленькой библиотеке неподалёку: помогала пожилым соседям разбираться со счетами и заявлениями.

Мне нравилось, что люди приходили ко мне не из-за дома и не из-за денег.

Они приходили за советом.

А вечером я включала свет в мастерской и перебирала вещи мужа. Не чтобы жить прошлым. Просто некоторые воспоминания не нужно выбрасывать вместе с хламом.

Олег написал мне через восемь месяцев.

«Мама, я всё понял. Можно начать сначала?»

Я прочитала сообщение за кухонным столом. Рядом остывал чай, а на подоконнике лежал рисунок Веры.

Я ответила не сразу.

«Начать сначала нельзя. Но можно научиться жить дальше. Отдельно».

Он перезвонил через минуту.

— Ты даже не хочешь меня простить?

— Я простила тебя давно.

— Тогда почему не пускаешь обратно?

Я посмотрела на ключ от мастерской. Он лежал поверх синей дорожной сумки, прямо на вышитом кленовом листе.

— Прощение не возвращает человеку право входить без стука.

В трубке стало тихо.