ЧАСТЬ 4 — Я подняла воротник дочери у открытого гроба, и в тот момент лицо её мужа стало совершенно белым

ЧАСТЬ 4

…Я обернулась к креслу у окна, где ещё секунду назад сидела Вероника с плюшевой лисой.

Кресло было пустым.

На полу лежала оторванная лапа игрушки.

Я бросилась в коридор. Дверь запасного выхода хлопнула, и холодный воздух ударил мне в лицо. За стеклом мелькнула маленькая синяя шапка.

— Вероника!

Марина уже говорила по рации.

— Перекрыть оба выхода. Проверить парковку и служебный двор.

Я бежала по мокрым ступеням, не чувствуя ног. У забора стоял белый фургон без опознавательных знаков. Его двигатель работал.

Водитель увидел меня и резко включил передачу.

Марина вытащила оружие.

— Стоять!

Фургон дёрнулся, но из-за угла выскочили двое полицейских. Водитель ударил дверью одного из них и попытался уехать. Через несколько секунд его остановили у мусорных контейнеров.

Вероники внутри не было.

Я едва успела вдохнуть, когда услышала плач под лестницей. Девочка спряталась за большой пластиковой урной и прижимала к себе лису.

— Бабушка, он сказал, что мама просила меня с ним поехать.

Я опустилась на колени и обняла её так крепко, что она вскрикнула.

— Мама никогда не попросила бы тебя уйти с незнакомцем.

— У него был свисток, как у неё.

Марина подошла ближе.

— Кто он?

— Мужчина из больницы. Я видела его на записи, — сказала я. — Он был санитаром в ночь смерти Берты.

Задержанный водитель оказался Артуром Мелешко, бывшим санитаром из отделения, где работала Берта. Он признался, что продавал Кристоферу лекарства и должен был увезти Веронику, если полиция найдёт футляр.

Кристофер услышал это в комнате для задержанных. Я стояла за стеклом, а он сидел напротив следовательницы, скованный наручниками. Его лицо стало старше за один вечер.

Марина положила перед ним распечатку с кухонной записи.

— Вы сказали: «Я не хотел её убивать». Повторите.

— Я уже всё объяснил.

— Нет. Сейчас вы услышите себя.

Она включила запись.

Из динамика раздался его собственный голос, снятый камерой в кухне Берты за два дня до смерти:

— Подпишешь бумаги сегодня или завтра твоя дочь останется без матери.

На экране Кристофер стоял рядом с Берту, держа в руке шприц.

— Ты не посмеешь, — говорила Берта.

— Посмею. У меня ничего не останется, если ты заберёшь ребёнка и расскажешь о долгах.

Кристофер слушал, не двигаясь. Когда запись закончилась, он поднял глаза.

— Я был в отчаянии.

— Вы слышите угрозу? — спросила Марина.

Он молчал.

— Это ваш голос.

Кристофер отвернулся к стене. Серебряной булавки на галстуке уже не было. На ткани осталась маленькая дырка, похожая на чёрную точку.

Его адвокат вошёл через несколько минут, прочитал протоколы и снял очки.

— Я больше не могу вас защищать в прежнем объёме. Вы скрыли от меня существование записи.

— Ты обязан мне помочь!

— Я обязан соблюдать закон.

Кристофер ударил кулаком по столу.

— Элеонора, скажи им, что Берта была нестабильной! Ты же знала, что она принимала успокоительные.

Я посмотрела на него через стекло.

— Она принимала их после того, как ты начал угрожать ей.

— Ты разрушишь жизнь Вероники!

— Ты уже пытался это сделать.

Он впервые замолчал.

Тело Берты направили на независимое вскрытие. Через два дня заключение подтвердило отравление лекарством, которое Кристофер получил через Артура. На его счетах нашли страховую выплату, поддельные подписи и переводы на сумму, о которой Берта предупреждала в последней записи.

Следствие длилось почти год.

Кристофер признал вину в покушении на убийство Вероники и в убийстве Берты. Суд назначил ему пожизненное заключение. Артур получил меньший срок и согласился дать показания.

Я не присутствовала на каждом заседании. Не потому, что мне было всё равно.

Потому что мне нужно было научиться жить не вокруг его преступления.

После похорон я вернулась в квартиру Берты. В кабинете пахло пылью, бумагой и лавандовым кремом, который она наносила на руки перед сном. Третий ящик снизу оказался пустым, но за задней стенкой я нашла пачку фотографий и копию договора страхования.

На первой фотографии Берта держала Веронику на берегу озера. Девочка смеялась, а Берта смотрела прямо в объектив.

Я поставила снимок на подоконник.

Её комната оставалась нетронутой три недели. На спинке стула висело красное платье, которое Берта собиралась надеть на школьный праздник дочери. В шкафу стояли белые кроссовки, а на столе лежала расчёска с несколькими светлыми волосами.

Однажды Вероника вошла туда и спросила:

— Бабушка, мама теперь знает, что мы нашли правду?

Я присела рядом.

— Думаю, знает.

— А она перестанет приходить?

— Ты хочешь, чтобы перестала?

Девочка долго молчала.

— Нет. Только пусть больше не плачет.

Я прижала её к себе.

— Тогда будем помнить её так, чтобы ей было спокойно.

Через два месяца мы переехали в маленький город у реки. Я устроилась в поликлинику на неполный день, чтобы забирать Веронику из школы. По утрам мы покупали булочки с корицей в пекарне на углу. По вечерам она рисовала на кухне, а я подписывала документы для опеки.

У неё появился новый рюкзак с жёлтой молнией. На холодильнике висел рисунок: Берта стояла между нами, держа обеих за руки. Над её головой было огромное солнце, хотя в тот день за окном шёл первый снег.

Я больше не спорила с Вероникой о том, что она видит и слышит. Я просто спрашивала:

— Тебе сейчас страшно?

И всегда отвечала, если она говорила «да».

Весной Кристофер написал мне письмо. Бумага была тонкой, с тюремным штемпелем. Он просил привести Веронику на свидание, говорил, что раскаялся и хочет объяснить, почему всё произошло.

Я прочитала письмо дважды.

Потом положила его в папку с материалами дела и не ответила.

Через неделю он позвонил с разрешённого номера.

— Элеонора, я изменился.

— Возможно.

— Ты не можешь лишить меня дочери.

— Я не лишала тебя её. Ты сам превратил её жизнь в оружие.

— Дай мне один шанс.

Я закрыла глаза. Передо мной снова возникла Берта на экране — испуганная, но собранная, с той самой царапиной в виде буквы на карте памяти.

— Кристофер, я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений.

— Ты пожалеешь.

— Уже пожалела. Но не о том, что сказала правду.

Я завершила разговор.

В тот вечер Вероника попросила достать коробку с вещами матери. Среди фотографий и старых медицинских бейджей лежал маленький латунный свисток на потемневшей цепочке. Я вытерла его мягкой тканью и передала девочке.

— Мама носила его, когда работала?

— Да. Она говорила, что даже если не сможет говорить, этот звук услышат.

Вероника поднесла свисток к губам, но не дунула. Просто закрыла его ладонью.

За окном медленно таял последний снег. На кухонном столе остывал чай, рядом лежал рисунок с большим солнцем, а на подоконнике улыбалась Берта.

Я больше не ждала, что кто-то придёт и разрешит нам быть счастливыми.

Мы разрешили себе сами.

И впервые за долгое время в доме было тихо — не от страха, а от покоя.