ЧАСТЬ 4 — Муж объявил, что наконец получил настоящую семью, но после встречи с матерью его улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Я приехала в клинику в Тусоне через два часа.

На парковке уже стояли две машины следователей. Воздух был сухим и горячим, а песок скрипел под подошвами. Я держала в руках деревянную ручку отца, которую машинально забрала из кабинета перед отъездом.

Следователь Самуэль Ривз встретил меня у бокового входа.

— Вы готовы это увидеть?

— Нет.

— Но всё равно войдёте?

— Да.

Он кивнул и провёл меня в комнату наблюдения. На экране была запись с камеры коридора. Дата стояла за девять месяцев до рождения близнецов.

Мишель вошла первой.

Через несколько минут появился Кристофер.

Следователь остановил запись.

— Нам важно, чтобы вы услышали разговор целиком.

— Включайте.

Кристофер на экране улыбался Мишель и держал в руке папку.

— После этого ты скажешь всем, что забеременела естественным образом, — говорил он.

— А если Виктория спросит?

— Она не спросит. Она будет слишком занята тем, чтобы винить себя.

— Ты уверен, что твой брат согласится?

— Даниэль согласится. Он думает, что помогает семье. А если начнёт задавать вопросы, я напомню ему, кто оплатил его клинику.

Мишель опустила голову.

— Ты обещал, что дети будут считаться твоими.

— Они будут моими для всех. Мне нужен наследник, а Виктории больше нельзя оставаться рядом с компанией.

На записи Кристофер засмеялся.

— Она верит цифрам, но не понимает людей. После развода я заберу всё.

Я услышала собственный голос в голове: «Я просто kept…» Нет. Я не позволила себе спрятаться за холодностью. Я стояла перед экраном и слушала, как человек, с которым прожила десять лет, обсуждает моё уничтожение так легко, будто речь шла о перестановке мебели.

Ривз выключил запись.

— Есть ещё одна часть.

— Какая?

— Он подделал согласие Даниэля на использование генетического материала. Кроме того, деньги из фонда проходили через счета Векстор. Это уже не семейный конфликт.

На следующий день Кристофера задержали у выхода из офиса компании.

Я узнала об этом от его адвоката.

— Он хочет поговорить с вами, — сказал тот по телефону.

— Передайте, что мне нечего ему сказать.

— Он утверждает, что всё можно исправить.

— Некоторые вещи нельзя исправить. Их можно только перестать повторять.

Мишель приехала ко мне вечером. Она стояла на пороге, держа в руках детскую сумку. На её лице не осталось прежней уверенности.

— Я не знала, что он украл деньги, — сказала она.

— Но знала, что Даниэль не был анонимным донором.

Она закрыла глаза.

— Он сказал, что иначе ты заберёшь компанию.

— Компания и так была спасена моими деньгами.

— Я думала, что он любит меня.

— Возможно, он любил только ту жизнь, которую мог показать другим.

Мишель заплакала.

— Что теперь будет с детьми?

— Это решит суд. Не я.

Впервые я увидела, как она поняла: я больше не собираюсь спасать её от последствий её выбора.

Через три недели суд признал акции Векстор моими. Следователи подтвердили подделку медицинских документов и вывод средств из фонда Даниэля. Кристоферу назначили наказание, а его право принимать решения за компанию отменили.

Он пытался звонить мне каждый день.

Сначала говорил, что скучает.

Потом обвинял.

Затем просил прийти хотя бы на одно заседание.

Я не пришла.

Эвелин передала мне коробку с вещами Кристофера, которые оставались в семейном доме. Внутри лежала моя фотография, выцветшая по краям. На обороте Кристофер когда-то написал: «Моя Виктория. Навсегда».

Я положила снимок в ящик и закрыла его.

Не потому, что хотела сохранить прошлое.

Потому что больше не хотела, чтобы оно лежало у меня перед глазами.

Через два месяца я переехала в Портленд. Небольшой офис Векстор занял второй этаж старого кирпичного здания возле реки. Я оставила только ту часть компании, которую могла вести честно, а остальные активы передала в фонд Даниэля для помощи семьям, проходящим лечение от бесплодия.

По утрам я покупала кофе у женщины с рыжими косами. В полдень проверяла новые договоры. Вечерами возвращалась в квартиру, где наконец не нужно было ходить на цыпочках.

Эвелин иногда присылала фотографии близнецов. Девочка уже умела улыбаться, мальчик тянулся к камере маленькой ладонью. Даниэль добивался права участвовать в их жизни.

Однажды в ноябре я встретилась с ним в кафе.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить Кристофера, — сказал он.

— Вам и не нужно спешить.

— А вы простили?

Я посмотрела на дождь за окном.

— Нет. Но я перестала ждать, что он станет другим.

В декабре пошёл первый снег. Я сидела у окна и разбирала почту, когда на телефон пришло сообщение от Кристофера.

«Я всё потерял. Ты единственная, кто может мне помочь. Вернись. Мы снова станем семьёй».

Я долго смотрела на эти слова.

Потом ответила:

«Я уже вернулась. К себе».

И заблокировала его номер.

На следующий день я убрала из кабинета последние вещи, напоминавшие о браке. Под бумагами нашла ту самую деревянную ручку отца. Трещина на корпусе стала шире, но она всё ещё писала.

Я открыла новый договор, поставила подпись и положила ручку рядом с чашкой кофе.

За окном снег ложился на город без единого звука.

Впервые за много лет мне не пришлось ничего доказывать.

Я просто закрыла папку.

И выбрала себя.