ЧАСТЬ 4 — Муж развёлся со мной, пока врачи спасали мою жизнь, но после его звонка адвокат вдруг перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

На другом конце провода послышался короткий смешок.

— Я перевёз их в частную клинику, — сказал Флинн. — Теперь только я имею право забирать их оттуда.

Марина мгновенно выпрямилась.

— Назовите адрес.

— Сначала Елена подпишет отказ от претензий.

— Ты не понимаешь, — сказала я. — Твои условия закончились.

— Ты лежишь в больнице и не можешь даже подняться с кровати.

— Но я слышу тебя.

Он замолчал.

Марина уже звонила в полицию. Павел снимал происходящее на телефон. Я смотрела на экран ноутбука, где застыло лицо Флинна, и впервые за много дней не чувствовала себя беспомощной.

— Ты не имеешь права удерживать детей, — сказала я.

— Я их отец.

— А я их мать.

— Ты всё разрушишь.

— Нет. Это сделал ты.

Он бросил трубку.

Через три минуты Марине позвонил следователь. Флинн действительно забрал близнецов из больницы, предъявив поддельное распоряжение. Но далеко уехать не успел: сотрудники клиники заметили несоответствие в документах и вызвали полицию.

Флинн снова позвонил.

На этот раз его голос был резким.

— Елена, отзови заявление.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что будет дальше.

— Понимаю. Дальше документы проверят специалисты.

— Мы всё ещё можем договориться.

Марина наклонилась к телефону.

— Господин Вэнс, я больше не ваш адвокат и не обязана вас предупреждать, но предупрежу: с этого момента любое ваше сообщение будет приобщено к делу.

— Вы не можете так со мной разговаривать.

— Могу. Потому что теперь вы разговариваете не с человеком, который прикрывал вас, а с попечителем фонда.

Он снова замолчал.

Через час полиция доставила детей обратно в отделение. Я увидела их только на экране планшета: две крошечные фигурки в одинаковых белых пелёнках, с тонкими браслетами на запястьях.

— Они в безопасности, — сказала медсестра.

Я закрыла глаза.

Впервые после родов я позволила себе заплакать.

Тем временем Марина отправила запись в следственный отдел, регистрационную службу и совет директоров компании. В тот же день доверенность Флинна заблокировали.

Утром ему позвонил собственный адвокат.

— Я больше не могу вас представлять, — сказал он.

— Ты работаешь на меня десять лет.

— Работал. После этой записи я обязан выйти из дела.

— Сколько тебе заплатили?

— Достаточно, чтобы я понял, когда пора перестать брать деньги.

Флинн не ответил.

Позже запись с камер показали на заседании по временному опекунству. Я присутствовала по видеосвязи из больницы. Флинн сидел в зале в том же дорогом костюме, но воротник рубашки был расстёгнут, а руки дрожали.

Судья попросила включить фрагмент.

— Если она не очнётся, дети будут под моим контролем, — прозвучал голос Флинна.

Он услышал самого себя со стороны.

Не чужого человека.

Себя.

На словах «такие женщины никому не нужны» Флинн опустил голову.

— Вы подтверждаете, что это ваш голос? — спросила судья.

Он поднял глаза.

— Я был зол.

— Но вы это сказали?

Флинн посмотрел на экран, где виднелось моё бледное лицо.

— Да.

Это короткое слово стало первым, что он признал без попытки спрятаться за деньгами.

Суд временно запретил ему приближаться к детям без наблюдения. Следствие возбудило дело о подделке документов, попытке вывода средств и незаконном удержании новорождённых. Компания подала к нему иск. Виктория согласилась сотрудничать со следствием, когда узнала, что Флинн оформил все обещанные ей активы на подставную фирму.

Я не радовалась.

Я просто перестала спасать его от последствий.

Через две недели меня перевели из реанимации в обычную палату. На тумбочке лежал мой медный колокольчик. Его пришлось отмыть от засохшей крови, но одна медная застёжка потемнела и больше не блестела.

Я попросила принести детей.

Медсестра поставила рядом две прозрачные люльки.

— Они уже узнают ваш голос, — сказала она.

Я наклонилась к ним и тихо прошептала:

— Мама рядом.

Один ребёнок сжал пальцы.

Колокольчик звякнул.

Через три месяца я переехала в небольшой город у реки. Дом был не роскошным, зато в нём было большое окно на кухне и полка, куда помещались все детские бутылочки.

Я снова начала работать. Сначала по два часа в день, потом по четыре. Марина помогла мне войти в совет компании, но я не стала превращаться в человека, который думает только о деньгах. Я наняла честного управляющего и закрыла все счета, которыми Флинн пользовался без моего ведома.

Каждое утро я открывала окно, ставила чайник и слушала, как просыпаются дети.

Они росли по-разному. Один любил тянуться к свету, второй засыпал только под тихое пение. Я научилась различать их шаги ещё до того, как они научились говорить.

Однажды в декабре выпал первый снег.

Дети сидели на ковре и рисовали. На листе были три неровные фигуры: большая, маленькая и ещё одна маленькая. Над ними ребёнок нарисовал жёлтый кружок, похожий на солнце.

— Это кто? — спросила я.

— Мы, — сказал один из близнецов.

— А это?

— Мама.

Я прижала рисунок к груди.

В тот же вечер пришло сообщение от Флинна.

Он писал, что изменился. Что хочет увидеть детей. Что всё сказал в гневе. Что я должна помнить наши хорошие годы.

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила: «Дети увидят тебя только в порядке, установленном судом. В мою жизнь возвращаться не нужно».

Через минуту пришло новое сообщение.

«Ты всё ещё моя жена в душе».

Я удалила его, не отвечая.

Флинн получил срок условного надзора, обязанность возместить ущерб и запрет распоряжаться активами компании. Виктория потеряла работу, но избежала обвинения, потому что передала следствию переписку. Марина осталась моим попечителем лишь на время, а потом вернула мне полный контроль над фондом.

Однажды она спросила:

— Ты не жалеешь, что узнала правду так поздно?

Я посмотрела на детей, которые спорили из-за деревянного кубика.

— Я жалею только о том, что слишком долго принимала равнодушие за усталость.

Вечером я достала из ящика медный колокольчик. Теперь он висел над детской кроваткой. Когда ветер шевелил занавеску, колокольчик тихо звенел, и оба ребёнка поворачивали головы.

Я стояла у окна и смотрела, как первый снег ложится на тёмный двор.

Мама рядом.

И на этот раз — навсегда.