ЧАСТЬ 4

Только мы ещё не знали, что Гаррет подготовил на верфи не последнюю ловушку.

В девять сорок две вечера телефон Морган снова зазвонил.

— Группа уже у главных ворот, — сказала она. — Но мы не войдём, пока не получим подтверждение, что Розалинда внутри.

— Я войду первой, — ответила я.

Тобиас резко поднял голову.

— Нет.

— Он считает меня мёртвой. Если увидит тебя, поймёт, что всё провалилось.

— Он пытался утопить тебя.

— Именно поэтому он поверит, что я пришла подписать бумаги.

Морган положила передо мной тонкий микрофон.

— Одна фраза, и мы входим. Не геройствуйте.

— Я три года жила в доме с человеком, который меня медленно отравлял. Поверьте, сегодня я не собираюсь геройствовать.

Я собиралась выжить.

В десять пятнадцать мы подъехали к верфи. Ворота были закрыты, окна административного здания погасли, а над доками висел жёлтый свет прожекторов. Ветер трепал вывеску с названием нашей семьи.

Медный якорь лежал у меня в кармане.

Я сжала его пальцами и вошла через боковую дверь.

Гаррет ждал в кабинете отца. На столе стояла та самая белая чашка, из которой он поил меня молоком. Рядом лежала папка с документами.

Он медленно поднялся.

— Розалинда.

В его голосе не было радости. Только раздражение.

— Ты выглядишь живой.

— А ты выглядишь разочарованным.

Он усмехнулся.

— Тобиас заставил тебя поверить в глупую историю?

— Он спас мне жизнь.

— Он пятнадцать лет притворялся беспомощным. Это не спаситель, а такой же лжец.

Я остановилась у стола.

— А ты кто?

Гаррет посмотрел на чашку.

— Человек, который устал ждать.

— Чего?

— Пока твоя семья добровольно отдаст то, что должна была отдать моему отцу.

— Поэтому ты убил моих родителей?

Он замолчал.

За стеной едва слышно щёлкнуло записывающее устройство.

Гаррет не заметил.

— Твои родители украли компанию у Виктора, — сказал он. — Они обещали ему долю, а потом выбросили его за дверь.

— Они отказались участвовать в мошенничестве.

— Какая разница? Побеждает тот, у кого хватает смелости взять своё.

Я достала из кармана медный якорь и положила его рядом с чашкой.

— Ты добавлял яд сюда?

Его лицо дрогнуло.

— Не называй это ядом.

— Как назвать вещество, от которого человек умирает через несколько недель?

— Лекарством. Ты была слишком сильной. Тебя невозможно было заставить подписать бумаги иначе.

В коридоре Морган подняла ладонь, показывая, что слышит каждое слово.

Гаррет продолжал:

— После твоей смерти я стал бы вдовцом, который пережил страшную потерю. Пенелопа получила бы свою долю. Виктор вернул бы контроль. Всё выглядело бы чисто.

— А Тобиас?

— Он умер бы в машине вместе с тобой.

Гаррет произнёс это спокойно.

Словно говорил о сломанных стульях.

Я вдруг услышала его собственные слова со стороны. Не в памяти, не в ночном кошмаре, а прямо перед собой: «Он умер бы в машине вместе с тобой».

Гаррет тоже услышал их.

Его взгляд метнулся к двери.

Там стоял Тобиас.

Без кресла.

На собственных ногах.

За ним — Морган и двое полицейских.

— Ты всё это время ходил, — прошептал Гаррет.

— А ты всё это время говорил.

Гаррет бросился к папке, но Тобиас перехватил его руку. На лице брата появилась гримаса боли, однако он не отступил.

— Отпусти!

— Ты хотел, чтобы я умер в воде.

— Я ничего не делал!

Морган подняла телефон.

— У нас есть запись, видео с берега, результаты анализа и ваша беседа. Ещё один шаг — и вы добавите нападение на следователя к уже имеющимся обвинениям.

Гаррет посмотрел на меня.

— Розалинда, послушай. Я могу всё объяснить.

— Ты уже объяснил.

— Пенелопа заставила меня.

— В записи ты сам говорил о дозировке.

— Виктор приказал.

— А ты выполнил.

Он замер.

Впервые за три года я увидела на его лице не уверенность, а страх.

Полицейские надели на него наручники.

Когда его выводили, он всё ещё пытался говорить.

— Ты без меня не справишься!

Я не ответила.

— Верфь всё равно развалится!

Я смотрела, как его пальцы цепляются за дверной косяк.

— Ты пожалеешь!

Дверь закрылась.

Пенелопу задержали утром в гостинице у трассы. Она пыталась уехать, оставив Виктору все документы. Виктора нашли в частном аэропорту. Нотариус признался, что подделывал бумаги, когда ему показали записи.

А потом мне пришлось войти в комнату, где я три года жила с Гарретом.

На тумбочке стояли две чашки.

Одна была чистой.

Вторая — с тонкой трещиной у ручки.

Я выбросила обе.

В шкафу остались его рубашки, аккуратно развешенные по цветам. На полке лежала фотография с нашей свадьбы. Гаррет улыбался, обнимая меня за талию.

Я перевернула снимок лицом к стене.

Не потому, что хотела наказать его.

Потому что больше не хотела каждый день видеть женщину, которая ничего не замечала.

Через шесть недель я снова пришла на верфь.

Тобиас сидел в кабинете отца и делал упражнения для ног. Врачи сказали, что он сможет ходить, если будет заниматься каждый день. Он морщился, ругался и всё равно поднимался.

— Не торопись, — сказала я.

— Ты говоришь это человеку, который пятнадцать лет ждал подходящего момента.

Я рассмеялась.

Это был первый настоящий смех за долгое время.

Мы наняли нового бухгалтера, открыли старое дело родителей и передали все материалы следствию. Верфь не развалилась. Рабочие сами собрали совет и попросили меня остаться.

Я стала приходить раньше всех.

В шесть утра пахло солью, горячим металлом и свежим кофе. Я научилась сама проверять документы, сама задавать неудобные вопросы и никогда больше не принимать от незнакомого человека чашку, которую не видела собственными глазами.

Однажды в декабре выпал первый снег.

Я стояла у окна кабинета, когда Тобиас вошёл, прихрамывая, но без трости.

— Смотри, — сказал он.

Он протянул мне лист бумаги.

На нём был детский рисунок: два человека стояли на берегу, а между ними плавала большая красная лодка.

— Кто это нарисовал?

— Дочь Пенелопы. Её забрали родственники после суда. Она была ни в чём не виновата.

Я долго смотрела на рисунок.

— Она написала, что лодка спасает людей.

— Значит, хорошая лодка.

Впервые я подумала не о том, что у меня отняли, а о том, сколько ещё можно построить.

Через три месяца Гаррет прислал письмо из следственного изолятора. В нём было всего несколько строк.