ЧАСТЬ 4 — Я впервые отказала свекрови в срочной помощи, и после моего спокойного «нет» муж побледнел

ЧАСТЬ 4

Арпад посмотрел на Балаша.

— Компания, на которую ушли деньги, объявила о банкротстве. И единственным директором в ней числится ваш муж. Завтра утром кредиторы придут сюда…

Балаш схватил телефон.

— Я позвоню бухгалтеру.

— У вас больше нет бухгалтера, — сказал Арпад. — Она подала заявление три недели назад.

— Тогда адвокату.

Он набрал номер, но после первого гудка сбросил вызов.

— Он не отвечает.

Арпад спокойно закрыл портфель.

— Он ответит вам только после того, как вы подпишете соглашение о защите его интересов. И, думаю, потребует предоплату.

Балаш посмотрел на меня.

— Эстер, у нас должны быть деньги.

Я стояла у стола и держала пальцы на медном трамвайчике. Металл был теплым от моей ладони.

— У нас больше ничего нет, — сказала я.

— Ты хочешь сказать, что не поможешь?

— Я хочу сказать, что больше не буду прикрывать твои решения.

Он сделал шаг ко мне.

— Я делал это ради семьи.

— Ты делал это ради того, чтобы твоя мать продолжала называть тебя хорошим сыном.

— Ты не понимаешь, каково это — когда родители смотрят на тебя и говорят, что ты их последняя надежда.

— Понимаю. Я каждый день смотрела на тебя и думала, что ты последняя надежда нашей семьи.

Он замолчал.

В этот момент зазвонил телефон Арпада. Юрист включил громкую связь.

— Говорите, — сказал он.

На линии был голос следователя. Он попросил подтвердить адрес и сообщил, что по заявлению банка назначена проверка документов. Балаша пригласили утром в отделение для дачи объяснений.

Каталин вскочила.

— Вы хотите отдать моего сына полиции?

— Я ничего не отдаю, — ответил Арпад. — Ваш сын сам подписывал документы.

— Он не знал!

— Незнание не отменяет подпись.

Йожеф вдруг сел. Его колени подломились, и он ударился ладонью о стол.

— Каталин, замолчи.

— Ты сам велел мне просить деньги!

Балаш медленно повернул голову к отцу.

— Что?

— Не начинай, — прошипел Йожеф.

— Ты сказал, что деньги нужны на лечение.

— А что я должен был сказать? Что мы проиграли всё, что осталось после продажи дома?

Каталин закрыла рот обеими руками.

Балаш отступил и задел стул. Тот с грохотом упал на пол.

Мы включили запись еще раз. На этот раз я смотрела не на Каталин, а на него. Его собственный голос прозвучал из динамика неделю назад: «Эстер ничего не узнает. Я сам всё улажу. Она просто слишком тревожная».

Балаш слушал, как говорит человек, которым когда-то был.

Запись закончилась.

— Я не помню, что сказал это, — произнес он.

— Но сказал ты, — ответила я.

Он сел на пол рядом с упавшим стулом. Впервые за много лет он не выглядел сыном, которого нужно спасать. Он выглядел взрослым человеком, который увидел последствия собственных поступков.

На следующее утро я собрала документы, паспорта и вещи сына. Балаш не пытался остановить меня. Он всю ночь звонил адвокатам, банку и родителям, но никто больше не обещал ему немедленной помощи.

Каталин уехала первой. Она забрала только свою сумку. Перед дверью она обернулась.

— Ты разрушила нашу семью.

Я покачала головой.

— Я просто перестала держать ее на своих плечах.

Через два дня мы с сыном переехали в небольшую квартиру на окраине города. Она была тесной, но окна выходили на трамвайные пути. По утрам за стеной гремели вагоны, и сын просыпался от этого звука.

— Мама, они правда теперь наши? — спросил он однажды.

— Кто?

— Эти трамваи. Я слышу их ночью.

Я улыбнулась.

— Нет. Но мы можем каждый день смотреть, как они проходят.

Я устроилась администратором в небольшой стоматологической клинике. В первый день перепутала кабинеты, пролила кофе на расписание и чуть не расплакалась в подсобке. Потом вытерла стол и начала заново.

Мне больше не нужно было оправдываться за каждую купленную вещь.

Я купила сыну новые ботинки.

Не самые дешевые.

Те, что он выбрал сам.

Через три недели Балаш пришел к нам под вечер. Он стоял у подъезда без куртки, с осунувшимся лицом. В руках держал коробку с вещами сына.

— Я могу войти?

— Нет.

Он кивнул, словно ожидал этого.

— Я хочу увидеть его.

— Сегодня он у бабушки с моей стороны.

Балаш опустил глаза.

— Я начал возвращать деньги банку.

— Это хорошо.

— Мама уехала к сестре. Отец продал машину.

— Мне жаль.

Он посмотрел на меня.

— Тебе правда жаль?

— Да. Но я больше не могу спасать вас от того, что вы сделали.

Он сжал коробку.

— Я понял, что потерял тебя, только когда услышал запись.

— Ты потерял меня раньше. Просто тогда я еще пыталась удержать нас обеими руками.

Он долго молчал.

— Если однажды ты сможешь меня простить…

— Я уже не злюсь.

Его лицо дрогнуло.

— Это хуже.

— Нет. Это свобода.

Он ушел, не споря.

Еще через месяц выпал первый снег. Сын нарисовал трамвай, который ехал через белый город, а в окне сидели мы вдвоем. Над рисунком он вывел крупными неровными буквами: «Дом там, где мама не боится».

Я прикрепила картинку к холодильнику.

В тот же вечер пришло сообщение от Балаша: «Я всё понял. Дай мне еще один шанс. Я больше никогда ничего от тебя не скрою».

Я прочитала его дважды.

Потом написала: «Я желаю тебе научиться жить честно. Но возвращаться я не буду».

И удалила сообщение.

На новые ключи от квартиры я повесила тот самый медный трамвайчик. Теперь он звенел каждый раз, когда я открывала дверь.

Я больше не боялась этого звука.

Дом наконец начинался с меня.