ЧАСТЬ 4

Я перечитала сообщение через его плечо, и в кухне стало так тихо, что я услышала слабое поскрипывание кожаной куртки под лапой Барнаби.

— Кто это? — спросила я.

Джакс не ответил сразу.

Селия побледнела.

— Убери телефон, — сказала она.

— Почему?

— Потому что ты не знаешь, что там написано.

— Я знаю, — ответил Джакс. — Там написано, что приказ отдал человек, который жил в доме Элли в ночь её смерти.

Он перевернул экран к нам.

Следующим сообщением адвокат прислал адрес.

Наш адрес.

Не дом Джакса. Приют.

Я вспомнила, как несколько лет назад Виктор Морроу приезжал к нам поздним вечером, когда в здании никого не должно было быть. Тогда он сказал, что хочет осмотреть помещение для нового пожертвования. Я видела его возле медицинского крыла, у клетки номер четыре, хотя Барнаби в тот день ещё не нашли.

— Он приходил сюда, — прошептала я.

— За архивом, — сказал Джакс. — И за котом.

Селия сделала шаг назад.

— Ты всё испортишь.

— Что именно?

— Репутацию семьи. Память Элли. Всё, что твой отец строил.

— Он строил это на страхе.

Джакс взял Барнаби вместе с курткой. Кот был слишком слаб, чтобы поднять голову, но его ухо дрогнуло от голоса хозяина.

— Мы едем в клинику, — сказала я. — Если полиция уже в пути, там будет безопаснее.

Селия резко схватила меня за запястье.

— Вы не поедете.

Я вырвала руку.

— Ещё раз прикоснитесь ко мне, и я сама вызову наряд.

Охранник у двери шагнул вперёд, но Джакс встал между нами.

Он не повысил голоса.

— Уйдите.

— Джакс… — начала Селия.

— Уйдите, пока я ещё могу сказать это спокойно.

Через семь минут мы уже сидели в его фургоне. Барнаби лежал на заднем сиденье в кожаной люльке, а медная застёжка в форме полумесяца тихо постукивала о пряжку ремня на каждом повороте.

Я держала переноску и постоянно проверяла дыхание кота.

— Ты записал разговор? — спросила я.

— Да.

— С самого начала?

— Включил запись, когда она сказала, что кот принадлежит семье.

— Хорошо.

— Мара, если что-то случится, отвезите Барнаби к себе.

— Никуда я его не повезу одна.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Теперь мы вместе в этом.

Он посмотрел на меня и кивнул.

У входа в городскую клинику нас уже ждал адвокат Джакса, Артём Веденин. Рядом стояли две машины полиции. Виктор Морроу приехал раньше нас.

Он был невысоким, аккуратно одетым мужчиной с серебристыми волосами. Я видела его на плакатах приюта и в газетах. На фотографиях он всегда улыбался, обнимая детей и гладя спасённых животных.

В жизни он смотрел на Джакса так, будто перед ним стояла ошибка, которую давно пора исправить.

— Отдай кота, — сказал Виктор.

— Сначала расскажи, что случилось с Элли.

— Твоя сестра сама разрушила свою жизнь.

— Тогда почему ты платил следователю?

Виктор замер.

Артём включил запись на телефоне.

Из динамика прозвучал голос Селии: «Если ты не отдашь мне кота, я вызову полицию».

Потом голос Джакса: «Этот кот не был бездомным. Его выбросили, чтобы он не смог рассказать, что видел».

Виктор слушал молча.

Когда запись дошла до его имени, лицо отца стало серым.

— Это ничего не доказывает, — сказал он.

— А это? — спросил Артём и достал папку.

Внутри были банковские переводы, копии записей с камер и заключение независимого эксперта. На видео Виктор входил в квартиру Элли в ночь её смерти. Через сорок минут он выходил, держа переноску с Барнаби.

Кот был жив.

Виктор перевёл взгляд на Барнаби.

— Он всё равно бы умер.

Джакс сжал кулаки.

— Но не от голода в переулке.

— Я хотел защитить семью.

— Ты защищал себя.

— Элли собиралась рассказать о счетах. Она украла деньги.

— Она нашла твои счета.

Виктор отвернулся.

Один из полицейских подошёл к нему.

— Виктор Морроу, вы задержаны для дачи показаний по делу о смерти Элли Морроу и фальсификации медицинских документов.

Селия попыталась позвонить кому-то, но Артём остановил её.

— Не советую. Все ваши разговоры уже запрошены судом.

— Вы не понимаете, кто мой муж, — прошептала она.

— Теперь понимаю, — ответил адвокат.

Джакс не смотрел на арест. Он сидел рядом с Барнаби и гладил его по голове.

В клинике коту поставили капельницу. Врач сказал, что ночь будет решающей.

Джакс не ушёл.

Я тоже.

В три часа ночи Барнаби открыл глаза и слабо ткнулся носом в его палец.

— Он слышит тебя, — сказала я.

— Я знаю.

— Ты можешь с ним поговорить.

Джакс наклонился к коту.

— Прости, что так долго тебя искал.

Барнаби тихо замурлыкал.

Через два дня Виктор признался. Он признался в подделке документов, в давлении на следователя и в том, что велел вывезти Барнаби из квартиры Элли. Он утверждал, что не хотел её смерти, но суд потом установил: именно он подмешал в лекарство вещество, от которого она умерла.

Селия заключила соглашение со следствием и признала, что помогала скрывать документы.

Для меня самым страшным оказалось не слушать признание Виктора.

Страшнее было другое.

Артём включил запись с камеры в квартире Элли. На ней Виктор стоял над её кроватью и говорил, не видя камеры:

— Тебе никто не поверит. Все знают, какая ты.

Мы слышали это в маленькой комнате для свидетелей. Джакс сидел рядом, неподвижный, с руками на коленях.

Когда запись закончилась, он прошептал:

— Это он сказал ей перед смертью.

— Да, — ответил Артём.

— А теперь он услышит это сам?

— В суде.

Джакс закрыл глаза.

Он не улыбнулся.

Он просто впервые перестал держать плечи так, будто на них лежал весь мир.

Барнаби прожил ещё одиннадцать недель.

Он не стал здоровым котом. Почки продолжали отказывать, шерсть так и не отросла на боку, а лапы иногда подрагивали. Но теперь у него была тёплая комната, мягкая подушка и человек, который просыпался от каждого его вздоха.

Вечером Джакс играл на гитаре так тихо, что музыка напоминала далёкий дождь. Барнаби лежал у него на коленях, укрытый той самой кожаной курткой.

Однажды утром кот не проснулся.

Джакс позвонил мне, но ничего не сказал. Я приехала через двадцать минут и увидела его сидящим на полу возле дивана.

Куртка лежала рядом.

Медная застёжка в форме полумесяца была расстёгнута, а внутри оставалась вмятина от маленького тела.

— Он ушёл спокойно? — спросила я.

Джакс кивнул.

— На моей груди.

Я села рядом.

Мы долго молчали.

Через три месяца суд признал Виктора виновным. Его лишили компании, права заниматься медицинской деятельностью и свободы. Селия получила наказание за сокрытие доказательств. Приют разорвал договор с фондом Морроу и вернул себе независимость.

Но самым важным для Джакса стало не это.

Он продал дом отца и купил небольшое здание возле реки. Там открыл бесплатный центр для старых и неизлечимо больных животных.

На стене висела фотография Барнаби.

Под ней была простая надпись: «Он дождался дома».

Прошло восемь месяцев.

В первый снег я приехала к Джаксу с коробкой кормов. Во дворе дети раскладывали одеяла для кошек, а из открытого окна пахло куриным бульоном и древесными опилками.

Джакс сидел на ступенях. Рядом с ним маленькая девочка в жёлтом дождевике рисовала мелом на доске.

— Это кто? — спросила я.

— Её зовут Ника, — ответил он. — Она приходит помогать маме.

Девочка показала рисунок. На нём был огромный чёрный человек, маленький серый кот и золотой полумесяц между ними.

— Это Барнаби, — сказала она. — Он теперь охраняет всех.

— Думаю, да, — ответил Джакс.

Я заметила, что он больше не носит тяжёлые цепи. На нём была обычная тёмная куртка, а волосы он собрал в короткий хвост. Но старую кожаную куртку он сохранил.

Она лежала в стеклянном шкафу у входа.

Не как трофей.

Как память о том, что иногда любовь начинается с поступка, который никто не понимает.

В тот же вечер Джаксу пришло письмо от адвоката Виктора. Отец просил встречи. Писал, что болен, что раскаивается, что хочет передать сыну оставшиеся деньги.

Джакс прочитал письмо до конца.

Потом положил его в огонь камина.

— Ты не хочешь увидеть его? — спросила я.

— Нет.

— Даже чтобы услышать извинения?

Он покачал головой.

— Я слишком долго ждал от него правды. Теперь мне не нужно его разрешение, чтобы жить.

На следующий день он отправил адвокату короткий ответ: «Я не вернусь туда, где любовь всегда была условием. Больше не пишите мне».

Вечером мы закрыли центр.

Последним Джакс выключил свет возле шкафа с курткой.

В темноте медная застёжка в форме полумесяца поймала полоску уличного света.

И впервые она больше ничего не удерживала.