ЧАСТЬ 4

Я сжала телефон Рауля так сильно, что край корпуса впился в ладонь.

— Кто вы?

В ответ раздалось тяжёлое дыхание.

— Человек, который слишком долго молчал.

Связь оборвалась.

Андрес дёрнулся к двери, но в коридоре уже появились двое полицейских. Тереса отступила к окну. На её белой блузке дрожала брошь в форме птицы.

— Никто никуда не поедет, — сказал старший полицейский. — Сначала все проследуют с нами.

— Это недоразумение, — быстро заговорил Андрес. — Моя жена после операции не понимает, что происходит.

— Тогда почему ваша переписка, заявление в страховую компанию и запись с камеры говорят обратное?

Андрес открыл рот, но ответа не нашёл.

Тереса схватила его за рукав.

— Скажи им, что она сама упала.

— Я уже сказал.

— Громче!

Я смотрела на них и впервые видела не мужа и свекровь, а двух людей, которые пытались удержать разваливающийся план голыми руками.

Рауль позвонил своему адвокату. Через несколько минут тот приехал в больницу, выслушал Андреса и покачал головой.

— Я больше не могу вас представлять.

— Вы обязаны защищать меня, — прошипел Андрес.

— Я обязан защищать клиента, который говорит правду. Вы признались в умышленном преступлении перед свидетелями.

— Я был в шоке!

— Вы были в шоке месяц, пока оформляли страховку?

Андрес ударил ладонью по стене. Белая краска осыпалась на его пальцы.

Тереса попыталась подойти ко мне.

— Люсия, мы можем всё исправить.

— Как?

— Откажись от заявления. Скажи, что не помнишь.

— Вы лишили меня детей.

— Мы дадим тебе деньги.

Я посмотрела на неё.

— Вы даже сейчас думаете, что любую боль можно купить.

Полиция увела их в разные стороны. Андрес кричал, что любит меня, пока его не вывели из палаты. Я не ответила.

Через два часа следователь включил запись с камеры ещё раз, уже в кабинете. На экране я увидела себя у лестницы. Услышала голос Тересы.

— Если родятся близнецы, он никогда не уйдёт от неё.

Потом голос Андреса:

— Значит, они не должны родиться.

Я знала, что эти слова произнесены ими, но всё равно не могла поверить. Когда запись закончилась, в комнате остался только тихий шум компьютера.

— Вы хотите сделать перерыв? — спросил следователь.

— Нет. Пусть звучит ещё раз.

Я прослушала запись до конца.

Вечером меня выписали под наблюдение сестры. Эстела отвезла меня не домой, а в гостиницу, потому что следователь попросил не возвращаться в квартиру до обыска.

— Тебе звонили? — спросила она.

— Нет.

— Тогда кто оставил голосовое сообщение?

На моём телефоне действительно ждало неизвестное сообщение.

Я включила его.

— Люсия, это Оскар Моралес. Я был нотариусом Андреса. Приезжай, если хочешь знать, почему он так боялся рождения детей.

Мы отправились в старую нотариальную контору утром. Оскар оказался сухим пожилым мужчиной с тростью и папкой, перевязанной той самой красной лентой.

— Андрес пришёл ко мне за месяц до трагедии, — сказал он. — Он хотел изменить завещание своего отца.

— Его отец умер два года назад.

— Именно. В завещании есть пункт, о котором Андрес не знал.

Оскар достал документ.

Оказалось, отец Андреса оставил наследство не сыну, а его первому ребёнку. Любому ребёнку, который родится в браке. Если детей не будет, деньги переходили в благотворительный фонд.

— Почему Андрес не рассказал мне?

— Потому что Тереса подделала несколько документов и убедила его, будто наследство получит она. Она хотела контролировать деньги через сына.

Я перечитала страницу дважды.

— Значит, они убили детей ради страховки и наследства?

— Они пытались убить не только надежду, Люсия. Они хотели уничтожить единственных людей, которые могли лишить их власти.

Оскар передал мне флешку.

— Здесь запись разговора Тересы со мной. Она приходила угрожать, чтобы я уничтожил завещание.

— Почему вы сохранили её?

Он посмотрел на свою трость.

— Потому что мой сын однажды поверил человеку, который хотел забрать его дом. Я не смог повторить эту ошибку.

Через три недели состоялось первое заседание. Я вошла в зал в простом чёрном платье, которое Эстела купила мне на рынке. На запястье у меня был тонкий браслет из двух маленьких серебряных колец. Я сделала его из жетонов, которые Марисоль разрешила забрать из больницы.

Андрес выглядел старше. Тереса сидела рядом и смотрела прямо перед собой.

Судья зачитала обвинения. Покушение на убийство. Мошенничество. Организация преступления. Незаконное получение медицинских документов.

Андрес повернулся ко мне.

— Люсия, скажи, что я не хотел этого.

— Ты хотел денег.

— Я боялся матери.

— Но ты сам поднял мой телефон, когда я лежала на лестнице.

Он опустил глаза.

— Я думал, что дети всё разрушат.

— Нет, Андрес. Они могли разрушить твою ложь.

Тереса зашипела:

— Не смей говорить так с моим сыном.

Я впервые посмотрела на неё спокойно.

— Ваш сын сам всё сказал. На записи.

Адвокат Тересы попытался добиться смягчения наказания, но отказался от дела после того, как обнаружил переводы денег на подставные счета. Он заявил, что не станет защищать человека, который продолжает лгать даже после предъявления доказательств.

Андрес получил восемнадцать лет. Тереса — двадцать два. Страховая компания отменила выплату, а наследство перешло в фонд помощи детям, родившимся раньше срока.

Я не праздновала.

В день оглашения приговора просто вышла из здания суда и долго стояла на солнце. Мне казалось странным, что мир продолжает жить: где-то продавали апельсины, проезжали автобусы, женщина у входа поправляла шарф своему сыну.

Через месяц я вернулась в нашу квартиру вместе с Эстелой. В детской стояли две пустые кроватки, которые мы заказали заранее. Над одной висела жёлтая погремушка, над другой — голубая.

Я сняла их со стены.

В шкафу лежали два крошечных свитера. На одном была вышита буква «М», на другом — буква «Р». Я не смогла выбросить их, поэтому сложила в деревянный ящик вместе с двумя больничными бирками.

На дне ящика лежала зелёная папка с красной лентой. Полиция вернула её после экспертизы.

Я разрезала ленту ножницами.

Не потому, что хотела снова читать документы.

Мне нужно было перестать бояться этой папки.

Через четыре месяца я начала работать в центре помощи женщинам, пережившим домашнее насилие. Сначала я только отвечала на звонки. Потом стала сопровождать женщин в больницы и полицейские участки.

Я научилась замечать то, что раньше старалась не замечать: слишком длинные рукава летом, телефон, который женщина прячет при каждом звуке уведомления, улыбку, появляющуюся только после того, как рядом никого нет.

Мы с Эстелой переехали в небольшой город у озера. По утрам я открывала окно, слышала крики чаек и варила кофе в синей кружке с треснувшей ручкой.

Первый снег выпал в декабре.

Я сидела у окна, когда Эстела принесла мне рисунок своей дочери Софии. На листе были две звезды, дом и женщина, держащая за руку маленькую девочку.

— Это ты, — сказала София.

— А кто эти звёзды?

Она пожала плечами.

— Те, кто смотрят, чтобы ты не боялась.

Я прижала рисунок к груди и заплакала. На этот раз слёзы не жгли.

Прошло ещё три месяца.

Однажды вечером на телефон пришло сообщение от Андреса из тюрьмы.

«Я всё понял. Дай мне шанс. Я могу быть другим. Мы могли бы начать сначала».

Я перечитала его дважды.