ЧАСТЬ 4

Я взяла передатчик, а Томас Вейл направил оружие выше.

— Не включай, — сказал он.

— Почему?

— Потому что услышишь правду.

— Именно поэтому включу.

Капитан нажал кнопку, и салон наполнился голосом Алекса.

«Эмили, если ты слышишь это, значит, Вейл добрался до самолёта. Не верь его словам о мести. Он не хочет разоблачения. Он хочет уничтожить все доказательства вместе с людьми, которые их видели».

Томас дёрнулся.

— Выключи!

«На резервном сервере есть список заказчиков. Среди них человек, который оплатил замену программного модуля и подделал отчёт. Его имя связано с авиакомпанией, обслуживающей сегодняшний рейс».

Я посмотрела на капитана.

Он уже говорил с диспетчерами по аварийному каналу.

— Запись передаётся на землю, — сказал он. — Теперь её слышат все.

Телефон в руке Томаса завибрировал. Он взглянул на экран и побледнел.

— Они отключили мой счёт, — прошептал он.

— Кто?

— Люди, которым я должен был передать запись.

Впервые он выглядел не опасным, а брошенным.

В салоне поднялся шум. Пассажиры поняли, что происходит. Кто-то начал плакать, кто-то снимал происходящее на телефоны. Женщина с ребёнком закрыла сыну глаза ладонью.

Я сделала шаг к Томасу.

— Опусти оружие.

— Они убили моего брата.

— И ты собираешься повторить их преступление?

— Ты не понимаешь.

— Понимаю. Я тоже потеряла Алекса.

Он смотрел на меня несколько секунд, затем медленно опустил руку.

Первым среагировал бортпроводник. Он выбил оружие и прижал Томаса к стене. Через минуту в самолёт вошли сотрудники безопасности, поднявшиеся из служебного отсека. Капитан всё предусмотрел ещё до того, как позвал меня.

Но на этом всё не закончилось.

В 03:04 самолёт изменил курс и начал снижение. Перехватчики ушли в сторону, а на земле уже готовились следователи. Когда колёса коснулись взлётной полосы Мадрида, пассажиры зааплодировали.

Я не почувствовала радости.

Я слышала только запись Алекса.

Через час меня отвели в комнату для опроса. На столе лежал мой медный самолётик. Шнурок порвался при задержании Томаса.

Следователь положил передо мной наушники.

— Вам нужно услышать разговор, который Томас вёл до посадки.

Я надела их.

Сначала шли помехи. Потом раздался голос Томаса.

— Эмили войдёт в кабину. Она всегда спасает людей.

Другой голос ответил:

— А когда она признается, мы покажем запись. Все решат, что она психически нестабильна.

— А если она не сломается?

— Тогда отключите самолёт. Она не позволит погибнуть пассажирам.

Я сняла наушники.

— Кто говорил с ним?

Следователь молча положил на стол второй лист.

Внизу стояла подпись директора компании, которой принадлежал самолёт.

Я почувствовала, как внутри всё обрывается.

Это был человек, подписавший моё увольнение после катастрофы. Человек, который каждый месяц отправлял мне письма с советом «принять ответственность и начать новую жизнь».

На следующий день его арестовали вместе с двумя инженерами и начальником отдела безопасности. Дело о гибели Алекса возобновили. Мой старый отчёт признали подделанным.

А потом мне показали то, чего я боялась больше всего.

Запись с камеры в комнате ожидания.

Там я стояла перед Томасом и говорила: «Опусти оружие. Я тоже потеряла Алекса».

Я услышала собственный голос со стороны и вдруг поняла, что впервые произнесла его имя без боли, которая разрывала грудь.

Не потому, что боль исчезла.

Потому что она перестала управлять мной.

Томас признал вину. На заседании он не смотрел в мою сторону. Когда судья спросила, почему он выбрал именно этот рейс, он ответил:

— Потому что знал: она войдёт в кабину, даже если это её уничтожит.

Я сказала ему:

— Я вошла не ради вас и не ради прошлого. Я вошла ради тех, кто не мог управлять самолётом сам.

Больше мы не разговаривали.

Через неделю я вернулась в свою квартиру. В комнате Ноя на стене висели бумажные модели самолётов. Одна полка пустовала: с неё он забрал свой медный самолётик, когда я уехала, и теперь ждал, что я сама повешу его обратно.

Он стоял в дверях в полосатой пижаме.

— Ты больше не улетишь без меня?

— Не улечу.

— А если кому-то снова понадобится пилот?

Я присела перед ним.

— Тогда сначала позвоню тебе.

— Даже если я буду спать?

— Особенно если будешь спать.

Он обнял меня за шею так крепко, что шнурок от самолётика впился мне в кожу.

Через три месяца я начала работать инструктором в гражданской школе пилотов. В первый день мне дали кабинет с окном на взлётную полосу. Я боялась открыть жалюзи, но всё-таки открыла.

По утрам я пила кофе из жёлтой кружки, проверяла списки учеников и учила их главному: спокойствие — это не отсутствие страха, а умение действовать, когда страх рядом.

Ной рисовал мне самолёты. На одном он написал: «Мама возвращается домой».

Я прикрепила рисунок над столом.

Первый снег выпал в ноябре. Мы шли из школы, и Ной рассказывал, что станет пилотом, но только самолёта с мягкими креслами и горячим шоколадом.

У подъезда меня ждало письмо.

От Томаса.

Он писал, что готов дать интервью, если я соглашусь присутствовать. В конце было несколько строк: «Я знаю, что не заслуживаю ответа. Но если когда-нибудь вы сможете простить меня, сообщите».

Я прочитала письмо дважды.

Потом убрала его в ящик с документами.

Не порвала.

Не ответила.

Я больше не собиралась спасать людей от последствий их собственных решений.

Вечером Ной нашёл медный самолётик на кухонном столе. Я заменила порванный красный шнурок и закрепила его узлом, который когда-то показывал мне Алекс перед первым вылетом.

— Он снова целый, — сказал Ной.

— Да.

— Теперь ты не боишься?

Я посмотрела на маленькие царапины на крыльях, оставшиеся после той ночи.

— Боюсь. Но теперь знаю, что страх не решает за меня.

Мы повесили самолётик над дверью. Он тихо качался от сквозняка, ловя вечерний свет.

За окном взлетел настоящий самолёт.

Ной прижался лбом к стеклу.

— Смотри, мама. Он возвращается.

Я взяла его за руку и впервые за восемнадцать месяцев не отвернулась от неба.

Самолётик качнулся на красном шнурке.

И я тоже вернулась домой.