Я исчезла после операции и вернулась на церемонию, где один вопрос заставил Себастьяна впервые отвести взгляд

В день, когда я должна была подписать документы о своём увольнении, Себастьян объявил всему отделу, что моё место теперь принадлежит Оливии Феррер.

Это случилось в маленьком конференц-зале редакции «Седьмого канала», в понедельник, ровно в девять утра. За окнами моросил дождь, кондиционер гудел над потолком, а на столе остывал кофе, который я принесла себе ещё до рассвета.

— Мы приняли решение, — сказал Себастьян, не глядя на меня. — Оливия будет руководить информационной службой.

Я медленно поставила чашку.

— Мы?

Рядом с ним сидела Оливия. На её белом жакете блестела тонкая золотая застёжка в форме пера. Я подарила этот знак Себастьяну пять лет назад, когда он только начинал руководить группой компаний. Он тогда сказал, что будет носить его на важных встречах.

Теперь застёжка лежала перед Оливией.

— Не начинай, Кимберли, — тихо произнёс он.

— Я семь лет готовила этот отдел. Я вела прямые эфиры во время землетрясения, спала в машине после наводнения и дважды вытаскивала канал из скандалов. Ты обещал мне эту должность.

— Я обещал рассмотреть твою кандидатуру.

Оливия склонила голову, изображая смущение.

— Мне жаль, что всё вышло так.

— Не лги хотя бы сейчас, — сказала я.

Улыбка исчезла с её лица, но Себастьян тут же подался вперёд.

— Ты не имеешь права разговаривать с ней в таком тоне.

В тот момент я поняла: он уже выбрал сторону. Не после разговора. Не после объяснений. Раньше.

Вечером он позвал меня в дорогой ресторан на набережной. На столе горели свечи, официант принёс блюдо с морепродуктами, а за стеклом чёрная вода билась о камни. Себастьян надел тот самый тёмно-синий костюм, в котором когда-то сделал мне предложение.

Он снял перчатку и начал очищать креветку для Оливии.

Я увидела это через стекло, когда вошла в зал.

Год назад он уверял меня, что у него тяжёлая аллергия на морепродукты. Даже прикасаться к ним не мог. Тогда я сама чистила ему рыбу, смеялась, что любовь требует жертв, а он целовал мои пальцы и клялся, что никогда не даст мне усомниться в нём.

Теперь он осторожно положил очищенную креветку на тарелку Оливии.

— Ты говорил, что не можешь к ним прикасаться, — сказала я, остановившись у стола.

Себастьян побледнел, но быстро взял себя в руки.

— Аллергия прошла.

— Как удобно.

Оливия подняла бокал.

— Кимберли, мы не хотели причинить тебе боль.

— Тогда почему вы встречаетесь тайком?

Себастьян резко отодвинул стул.

— Сядь. Нам нужно спокойно поговорить.

— Ты украл мою должность и привёл её сюда в тот же день. Что именно ты хочешь объяснить?

Он посмотрел на Оливию. В его взгляде было столько нежности, что мне стало физически трудно дышать.

— Она была моей первой любовью, — сказал он. — Некоторые чувства не исчезают.

Я услышала собственный смех. Тихий, почти беззвучный.

— А я тогда кем была пять лет?

Он не ответил.

В этот момент с улицы донёсся визг тормозов. Машина пробила ограждение, врезалась в витрину, и зал заполнился осколками. Я стояла ближе к Себастьяну, но он даже не повернул головы. Он бросился через стол и накрыл собой Оливию.

Мне досталась металлическая рама, ударившая в плечо, и стекло, рассёкшее спину.

Последнее, что я увидела перед тем, как потерять сознание, — его руки вокруг неё.

Я очнулась утром в частной палате. Рядом лежал больничный браслет с криво напечатанным именем, а на тумбочке стояла засохшая веточка лаванды, которую когда-то принесла мне мама.

Себастьян не пришёл.

Он находился этажом выше, возле Оливии, у которой была лишь царапина на ладони.

Через два дня я подписала согласие на работу во Вардии, стране, где шла гражданская война. Главный редактор Матвей Салецкий спросил, уверена ли я.

— Нет, — ответила я. — Но я уверена, что больше не хочу жить чужим выбором.

Вечером Себастьян пришёл за мной.

— Ты всё неправильно поняла.

— Тогда объясни.

Он открыл рот, но из коридора донёсся звонок его телефона. На экране высветилось имя Оливии.

Себастьян посмотрел на меня, потом на телефон и нажал ответить.

А я впервые не стала ждать, чем закончится разговор. На следующий день купила билет, собрала документы и спрятала в карман старого дорожного блокнота маленькую медную застёжку в форме пера — единственный подарок, который забрала из нашей квартиры.

Через девятнадцать дней я должна была исчезнуть из его жизни. Но перед отъездом оставался один вечер, одна церемония и папка, которую Матвей попросил меня забрать из архива. Он сказал, что внутри лежит материал, способный изменить всё, но когда я протянула руку к защёлке, за дверью раздались быстрые шаги, и кто-то резко повернул ручку…

ЧАСТЬ 2

Дверь распахнулась, и на пороге появился Себастьян.

В руке он держал букет белых лилий, от которых в архиве мгновенно стало душно. На его пальце блеснуло обручальное кольцо, хотя свадьбы с Оливией ещё не было. Он заметил мой взгляд и спрятал руку в карман.

— Матвей сказал, что ты здесь, — произнёс он.

— Значит, ты всё ещё следишь за мной.

— Я беспокоюсь.

— Ты не пришёл в больницу, когда я подписывала согласие на операцию.

Он вздрогнул.

— Мне сказали, что ты преувеличиваешь.

— Врач объяснил тебе, что я могу умереть.

— Я был с Оливией.

— Именно.

За его спиной в коридоре погасла одна лампа. Её жёлтый свет полосой лёг на пол между нами. Я крепче сжала дорожный блокнот, внутри которого лежала медная застёжка-перо.

— Что в папке? — спросил он.

— Не знаю.

— Отдай её.

— Почему?

Себастьян посмотрел на замок.

— Потому что это документы компании.

— Тогда ты не будешь бояться, если я их прочитаю.

Он шагнул ближе.

— Кимберли, я могу всё исправить.

— Ты даже не понял, что сломал.

— Я потерял голову из-за Оливии.

— Нет. Ты просто впервые решил не притворяться хорошим.

В его лице что-то дрогнуло. На мгновение я увидела прежнего Себастьяна — человека, который ждал меня под редакцией с горячим супом, когда я работала третью ночь подряд. Но воспоминание оказалось ловушкой. Я слишком хорошо знала, как легко он умел быть нежным, когда ему это было выгодно.

Он ушёл только после того, как я пообещала не открывать папку до утра.

Я нарушила обещание через десять минут.

Внутри лежали распечатки переписки, финансовые отчёты и флешка с красной наклейкой. На первом листе стояла дата: за четыре месяца до возвращения Оливии. В таблицах повторялись платежи от компании её отца в адрес группы Себастьяна.

Я перечитала строки дважды.

Компания была на грани банкротства. Сделка с отцом Оливии спасала её, но условием назначения нового руководителя канала становилась её публичная связь с Себастьяном. Неофициальная, личная, удобная для газет и инвесторов.

Моя фамилия встречалась в документах лишь один раз. Рядом стояла пометка: «Устранить после завершения сделки. Не допустить доступа к внутренним материалам».

Мне стало холодно, хотя батарея под окном была раскалена.

Утром я пошла к Матвею.

— Ты знал?

Он стоял в пустой студии, перебирая карточки для вечернего выпуска.

— Подозревал. Но доказательств не было.

— Почему отдал это мне?

— Потому что вчера получил вторую часть архива. И потому что ты единственная, кто не побоится донести дело до конца.

Он подключил флешку к компьютеру. На экране появилась дата и запись с камеры переговорной комнаты.

Сначала слышался только шум кондиционера. Потом голос Себастьяна.

— Она уедет, если мы заберём у неё должность.

Я замерла.

Голос Оливии ответил:

— А если не уедет?

— Тогда устроим так, чтобы она сама захотела исчезнуть.

Матвей остановил запись.

— Дальше слушать будем?

Я смотрела на экран. У меня дрожали пальцы, но внутри впервые за много недель наступила ясность.

— До конца.

Запись продолжилась. Себастьян говорил о моём контракте, о больнице, о том, что после моего отъезда можно будет объявить меня эмоционально нестабильной. Оливия смеялась и называла меня «женщиной, которая слишком долго верит в обещания».

Я не заплакала.

Когда запись закончилась, Матвей достал ещё один конверт.

— Это пришло сегодня утром. От адвоката Себастьяна.

Внутри лежало требование удалить все материалы и подписать соглашение о неразглашении. Внизу стояла сумма, от которой у любого журналиста перехватило бы дыхание.

Я вернула лист на стол.

— Он думает, что меня можно купить.

— Тогда докажи, что ошибается.

Вечером я улетела в Вардии. В аэропорту Себастьян ждал меня у стеклянной стены, без охраны и без Оливии.

— Кимберли, не уезжай, — сказал он.

— Почему?

— Потому что я понял, что люблю тебя.

Я посмотрела на его лицо и почувствовала не радость, а усталость.

— Ты понял это только тогда, когда я перестала просить тебя выбрать меня.

— Дай мне шанс.

— Ты уже получил пять лет.

Я прошла к выходу, не оборачиваясь. Но за час до посадки мне пришло сообщение от неизвестного номера: «Ты слышала не всю запись. Если опубликуешь её, Себастьян уничтожит не только себя. Он уничтожит человека, который помог тебе уехать».

К сообщению была прикреплена фотография Матвея, выходящего из здания суда, и короткая строка: «Спроси, почему он боится третьего файла…»

ЧАСТЬ 3

Третий файл Матвей хранил не на флешке.

Он лежал в банковской ячейке в старом здании суда, куда мы приехали через два часа после моего сообщения. Вардия ещё не успела стать для меня домом: я знала только запах горячего песка, гул военных машин и подземный коридор редакции, где мы прятались во время обстрелов.

— Ты обещал, что в архиве всё, — сказала я.

Матвей вставил ключ в замок.

— Я обещал, что там будет достаточно, чтобы ты поняла. Но не хотел, чтобы ты узнала правду до отъезда.

— Какую правду?

Он открыл ячейку и достал тонкий металлический футляр. Внутри находилась карта памяти и нотариально заверенное письмо.

— Себастьян не просто подкупил руководство канала, — сказал Матвей. — Он попросил меня отправить тебя в Вардии под видом профессионального назначения. Он знал, что там опасно, но рассчитывал, что ты не вернёшься к нему. А потом собирался объявить, будто ты сама отказалась от карьеры из-за нервного срыва.

Я сжала край стола.

— Ты ему помогал?

Матвей опустил глаза.

— Сначала да. Мне угрожали закрытием канала. Но потом я понял, что он использует нас обоих.

В футляре была запись телефонного разговора. Мы включили её в комнате охраны суда. Голос Себастьяна звучал устало, почти спокойно.

— Оливия получит должность и долю в компании. Кимберли уедет. Через год все забудут её имя.

— А если она вернётся? — спросил неизвестный мужчина.

— Тогда я скажу, что спасал её от самой себя.

— Ты действительно любишь Оливию?

Наступила длинная пауза.

— Нет, — ответил Себастьян. — Я никогда её не любил. Я любил Кимберли. Но любовь не должна мешать власти. Оливия открывает мне двери, а Кимберли всегда требовала, чтобы я говорил правду. С ней я не мог быть тем, кем хочу.

У меня перехватило дыхание.

Матвей выключил запись.

— Вот почему он боялся третьего файла. В нём не только признание. Там договор, где он обещает семье Оливии жениться на ней, если получит контроль над каналом.

Я долго молчала.

— Он любил меня и всё равно уничтожил?

— Иногда люди называют любовью желание владеть тем, кто не позволяет им стать чудовищем.

В этот момент телефон Матвея зазвонил. Он ответил и мгновенно побледнел.

— Себастьян опубликовал заявление, — сказал он. — Утверждает, что ты украла закрытые материалы и работаешь на иностранную сторону. Тебя объявили угрозой национальной безопасности.

На экране уже появлялись заголовки. Под ними стояла моя фотография — та самая, где я снимала разрушенную больницу в Вардии. Рядом было написано, что Кимберли Рейес страдает от последствий травмы и мстит бывшему жениху.

— Он хочет, чтобы меня арестовали, — прошептала я.

— Он хочет, чтобы никто не поверил тебе.

Я открыла ноутбук.

— Тогда мы покажем всё.

— Если выпустим запись без защиты, он уничтожит свидетелей.

— А если промедлим, он уничтожит правду.

Мы передали материалы международной редакции, а я записала обращение прямо в подземном коридоре, пока снаружи гремели выстрелы.

— Меня зовут Кимберли Рейес, — сказала я в камеру. — Я не украла документы. Я получила их от людей, которые больше не могли молчать. Сегодня я публикую не историю о предательстве в личной жизни. Я публикую доказательства того, как деньги превращают журналистику в оружие.

Через шесть часов запись разошлась по всему миру.

Через двенадцать часов несколько инвесторов заморозили счета группы Себастьяна.

Через сутки Оливия сама позвонила в редакцию.

— Я хочу дать показания, — сказала она. — Но сначала мне нужно увидеть Кимберли.

Мы встретились в пустом храме на окраине города. За окнами шёл пепельный снег, а на деревянной скамье между нами лежала моя медная застёжка в форме пера.

Оливия смотрела на неё, будто узнала старую рану.

— Он сказал, что любит меня, — прошептала она.

— Он сказал то же самое мне.

— Нет. Тебя он любил по-настоящему.

— Это ничего не меняет.

— Меняет всё. Я нашла в его кабинете письмо, которое он написал тебе ещё до нашей помолвки. Он не отправил его. Но там есть дата и подпись.

Она достала сложенный лист.

Я развернула бумагу. Первые строки были написаны рукой Себастьяна: «Если Кимберли когда-нибудь узнает, почему я сделал этот выбор, она поймёт, что я разрушил её жизнь ради того, чтобы однажды вернуть её себе».

Внизу стояла фраза, от которой у меня свело грудь: «Она простит меня, потому что любит меня».

Я подняла глаза.

— Он даже моё прощение заранее присвоил.

Оливия заплакала.

— Я тоже думала, что победила. Но он не любил ни меня, ни тебя. Он любил человека, которым казался рядом с тобой.

В ту ночь адвокат Себастьяна прислал мне последнее сообщение: «Завтра состоится заседание. Если вы не откажетесь от публикации, обвинения станут официальными».

Я перечитала его и улыбнулась впервые за долгое время.

Потому что в приложении к письму обнаружился ещё один документ — банковская выписка, показывавшая, кто финансировал ложные обвинения. И имя владельца счёта принадлежало человеку, которого Себастьян считал самым надёжным союзником…