ЧАСТЬ 4

— И человек, который приехал с полицией, уже держит ордер на обыск…

Дверь распахнулась.

В комнату вошли два полицейских, следом — мужчина в дорогом пальто. Это был менеджер матери, Грегори Хант. Он держал папку под мышкой и улыбался так, будто приехал не на семейную свадьбу, а на деловую встречу.

— Фэй Уолкер? — спросил старший полицейский.

— Да.

— Нам сообщили о несанкционированном доступе к счетам и краже коммерческих материалов.

Мать встала рядом с ним.

— Она взломала страницу и пытается уничтожить нашу репутацию.

Я посмотрела на неё.

— Ты действительно это сказала?

— Ты оставила мне выбор.

— Нет. Выбор ты сделала в одиннадцать пятнадцать, когда решила, что моя свадьба менее важна, чем халат для рекламы.

Грегори протянул полицейскому документы.

— Вот подтверждение владения семейными счетами.

Лора шагнула вперёд.

— Это копии. Оригиналы у меня.

— У вас нет полномочий вмешиваться, — ответил Грегори.

— Зато у меня есть полномочия как у бухгалтера, который вёл эти счета шесть лет.

Натан поднял папку.

— А у меня есть аудиозапись подписания договора несовершеннолетней Фэй и доказательство того, что права на её имя были переданы без законного согласия.

Улыбка Грегори исчезла.

— Это не имеет отношения к сегодняшнему заявлению.

— Имеет, — сказала Лора. — Потому что деньги, которые вы называете семейными, поступали владельцу, а не матери.

Полицейский нахмурился.

— Мисс Уолкер, вы готовы добровольно показать документы?

— Да.

Мать резко повернулась к Грегори.

— Ты говорил, что всё под контролем.

— Я говорил, что нужно удалить публикацию.

— Ты говорил, что у нас есть доказательства.

— У нас есть ваши заявления, — ответил он. — Но не доказательства.

Отец медленно сел на стул. Под ним жалобно скрипнула деревянная ножка.

Я передала полицейскому телефон и папку. Он просмотрел документы, затем попросил мать показать оригиналы договоров.

Она молчала.

Грегори отступил к двери.

— Я не участвую в этом без адвоката.

— Вы только что подали заявление от имени компании, — напомнил ему полицейский.

— Тогда пусть адвокат компании разговаривает с вами.

— Ваша компания зарегистрирована на имя Фэй, — спокойно сказал Натан.

Грегори посмотрел на мать.

Впервые он выглядел не раздражённым, а испуганным.

— Что ты натворила? — прошептал он.

Мать не ответила.

Полицейские не арестовали никого в ту ночь. Они забрали копии, записали показания и предупредили мать не приближаться к моим счетам. Но самое страшное для неё произошло позже.

В половине первого ночи мы сидели в маленькой комнате возле кухни. Праздник продолжался в саду, хотя музыка звучала тише. Бен принёс мне чай в чашке с тонкой трещиной у ручки.

Натан включил запись ещё раз.

Из динамика снова прозвучал голос матери:

— Если не подпишешь, банк заберёт дом.

Потом — мой детский голос:

— Я хочу спросить юриста.

— Ты не понимаешь юридических слов.

Я слушала, не двигаясь.

Мать сидела напротив. Она смотрела на свои руки.

Когда запись закончилась, в комнате стало тихо.

— Это была я, — сказала она.

Никто не ответил.

— Я правда так сказала?

— Да, — ответила я.

— Я не помню.

— А я помню.

Она закрыла лицо ладонями.

— Я думала, что спасаю вас.

— Возможно, сначала спасала. Но потом тебе понравилось, что люди смотрят.

— Я не хотела потерять всё.

— Ты не потеряла всё. Ты потеряла возможность делать вид, что это принадлежало тебе.

На рассвете мать собрала вещи в гостиничном номере, который сняла неподалёку. Отец поехал с ней, но отказался подписывать новые документы. Кайли осталась у меня.

Утром я вошла в комнату, где она должна была готовиться к свадьбе. На стуле лежал белый халат с рекламной эмблемой гостиницы. Рядом валялся одинокий золотистый стикер в форме звезды — Кайли когда-то наклеила его на зеркало перед первой семейной съёмкой.

Пустая комната сказала больше, чем все объяснения.

Через три недели рекламная сеть расторгла договоры с матерью. Проверка подтвердила: значительная часть доходов действительно принадлежала мне. Дом удалось сохранить, потому что ипотека была закрыта переводом с моего счёта, а не подарком матери.

Я не стала отбирать дом.

Я продала его через несколько месяцев и разделила деньги по закону. Отец взял небольшую квартиру возле реки. Кайли поступила в колледж и впервые выбрала специальность, которую не могла прорекламировать в интернете.

Мать переехала в другой город.

Она говорила журналистам, что всё произошло из-за семейного конфликта. Я больше не отвечала на вопросы о ней.

Через два месяца после свадьбы я вернулась в детское отделение. Тео пришёл на контрольный приём вместе с бабушкой. Он держал рисунок, на котором яблоня была нарисована огромной, почти до самого края листа.

— Это вы? — спросил он.

— Наверное.

— А это Бен?

— Да.

— А почему тут столько людей?

— Потому что иногда семья — это те, кто приходит.

Он задумался и приклеил к рисунку маленькую бумажную звезду.

— Тогда я тоже семья?

Я почувствовала, как в горле поднялся ком.

— Ты был первым, кто занял свободное место.

В новой жизни у меня появились простые привычки. Я пила кофе на балконе, не фотографируя чашку. По воскресеньям мы с Беном ходили на рынок. Плёночная камера лежала на книжной полке, рядом с медицинским справочником и рисунком Тео.

Иногда я всё-таки снимала.

Но теперь сначала смотрела.

Однажды в ноябре, когда выпал первый снег, пришло сообщение от матери.

«Я хочу увидеть тебя. Без камер. Я всё поняла».

Я долго держала телефон в руке.

Потом написала:

«Я тоже всё поняла. Но встречаться не готова».

Она ответила почти сразу.

«Я твоя мать».

Я посмотрела на снег за окном.

«Именно поэтому мне было так трудно уйти».

После этого она больше не писала.

Кайли приезжала по субботам. Мы готовили суп, слушали музыку и спорили о том, кому мы обязаны отвечать. Иногда она всё ещё вздрагивала, когда телефон звонил слишком долго.

— Думаешь, я предала маму? — спросила она однажды.

— Нет. Ты впервые не предала себя.

Она улыбнулась.

На следующую свадьбу нас пригласили друзья Бена. Никаких рекламных условий, никаких обязательных публикаций. Я взяла с полки старую плёночную камеру.

На её ремешке всё ещё держалась латунная пряжка в форме яблочного листа. Она потёрлась от моих пальцев, но не потемнела.

— Хочешь снять? — спросил Бен.

Я покачала головой.

— Сегодня я хочу быть в кадре.

Он поднял камеру.

Я посмотрела не в объектив, а на людей вокруг.

На Кайли, которая смеялась, не ожидая разрешения. На Тео, который держал за руку бабушку. На пустую корзину у входа, где лежали телефоны всех гостей.

И поняла: моя мать была права только в одном.