ЧАСТЬ 4

Я не сразу понял смысл его слов.

— В больнице? — переспросил я.

— Да. С телефона вашей жены.

Наталья резко поднялась.

— Телефон Ирен был при ней?

— Его нашли в её сумке, — ответил детектив. — Но сама Ирен без сознания. Значит, кто-то воспользовался устройством.

Мать вскочила.

— Вот видите! Это всё она! Она пытается перевести деньги и обвинить нас!

Я повернулся к ней.

— Замолчите.

Это было первое слово, после которого она действительно замолчала.

Карла метнулась к двери, но полицейский перегородил ей путь.

— Сядьте.

— Мне нужно позвонить адвокату.

— Ваш адвокат уже в пути, — сказал детектив. — Но сначала мы изымаем телефоны.

Мать сжала сумочку на коленях.

— Остин, послушай меня. Твоя жена больна. Она пытается настроить тебя против семьи.

— Я слышал твою запись.

— Это монтаж.

Наталья повернула ноутбук к ней и нажала воспроизведение.

Из динамиков снова прозвучал мамин голос:

— После рождения ребёнка он станет мягким. Мы скажем, что Ирен опасна, а Остин слишком подавлен.

Мать побледнела.

— Я не говорила этого.

— Говорили, — ответил я.

— Ты не понимаешь контекста!

— Тогда объясни.

Она открыла рот, но слов не нашла.

Карла заплакала.

— Мы хотели только вернуть деньги.

— Какие деньги?

— Те, что ты сам обещал матери.

— Я обещал оплачивать лечение. Не разрешал красть из фонда.

Дверь снова открылась. В коридоре стоял мужчина в дорогом костюме — адвокат семьи, Виктор Беляев. Он оглядел мать, сестру и разбитое выражение на лице Карлы.

— Я представляю Маргарет и Карлу, — сказал он.

— Тогда представляйте их в участке, — ответил детектив.

Виктор достал телефон.

— Остин, лучше решить это по-семейному. Ваша мать готова вернуть часть средств.

— А остальное?

— Остальное можно обсудить.

— Нет.

— Вы рискуете разрушить семью.

Я включил запись ещё раз и поставил громкость выше.

Адвокат услышал собственные слова, сказанные час назад в телефонном разговоре с матерью. Я успел записать его звонок, пока он ещё стоял в коридоре:

— Если банк проведёт перевод до утра, доказательств не останется. Мальчик будет слишком растерян, чтобы что-то понять.

Виктор замер.

Он медленно опустил телефон.

— Вы записывали меня?

— Да.

— Я отказываюсь от представительства, — сказал он матери. — Немедленно.

Мать посмотрела на него так, будто он предал её последним.

В больницу мы приехали в 6:20. Ирен всё ещё была без сознания. На её тумбочке лежал пакет с вещами, а рядом — маленькая пластиковая коробка для украшений.

Врач сказал, что ребёнок жив, но ближайшие сутки будут решающими.

Я сел рядом с кроватью и взял Ирен за руку.

— Я здесь.

Её пальцы едва заметно шевельнулись.

— Остин…

— Я всё знаю.

Она открыла глаза.

— Ты злишься?

— Я злюсь на тех, кто заставил тебя бояться за нас. Не на тебя.

По её щекам потекли слёзы.

— Я хотела рассказать утром.

— Я тоже хотел вернуться утром.

Она слабо улыбнулась.

— Ты всё ещё носишь её?

Я посмотрел на керамическую ласточку в своей ладони.

— Конечно.

В тот же день банк заморозил перевод. Следователи получили записи, документы и доступ к переписке Карлы. Выяснилось, что она отправляла запрос из комнаты ожидания больницы, куда пришла вслед за мной, пока мать отвлекала полицию.

Мать и Карлу задержали не за одну ночь, а за месяцы обмана: поддельные подписи, тайные переводы, давление на свидетелей и попытку причинить вред Ирен. Суд начался через несколько недель. Я дал показания спокойно.

Мать не смотрела на меня.

Карла плакала, когда прокурор включил запись.

Особенно тяжело ей было услышать собственный голос.

— Нам нужны бумаги до утра.

Она повернула голову к колонкам.

— Я сама это сказала…

— Да, — ответил я. — Сама.

После заседания Виктор позвонил мне и извинился. Я не стал возвращать его в дело.

Через три месяца Ирен и ребёнок выписались из больницы. Девочка родилась раньше срока, крошечная, с крепко сжатыми кулачками. Мы назвали её Лидией — в честь бабушки Ирен, единственного человека в нашей семье, который когда-то умел хранить тайны ради любви, а не ради денег.

Я вернулся в дом один, чтобы собрать вещи.

Спальня была пустой. На полу всё ещё лежал осколок свадебной фотографии. Сейф стоял раскрытым, его дверца была искорёжена ударами молотка.

Я снял со стены семейный портрет и долго смотрел на место, где раньше улыбалась мать.

Потом заметил на ковре керамическую ласточку. Она выпала из моего кармана в ту ночь. На отколотом крыле осталась тонкая полоска крови — моей, не Ирен.

Я положил её в коробку и закрыл крышку.

Через шесть месяцев мы переехали в маленький дом у реки, в другом городе. Утром я отвозил Лидию в ясли, днём работал в новом отделе фонда, уже с независимым советом и двумя аудиторами.

Ирен рисовала на кухне, пока варился кофе. Она всё ещё вздрагивала от резких звуков, но однажды сама разбила чашку и рассмеялась.

— Видишь? — сказала она. — Теперь это просто чашка.

— А не начало конца?

— Нет. Просто чашка.

Лидия росла быстро. В девять месяцев она научилась ползать к окну и стучать ладонями по стеклу, когда шёл снег. Однажды я нашёл возле её кроватки рисунок: кривой дом, жёлтое солнце и маленькая красная птица над крышей.

— Это ты? — спросил я.

Лидия засмеялась и потянулась к рисунку.

— Птица домой, — сказала Ирен.

Я не знал, что она уже понимает эти слова.

Через год пришло письмо от матери. Она просила встречи и писала, что всё осознала. Говорила, что Карла тоже страдает, что семья должна прощать.

В конце стояла фраза: «Ты всё равно мой сын».

Я прочитал письмо дважды.

Потом ответил одной строкой:

— Я ваш сын, но больше не ваша страховка.

И не пошёл на встречу.

Позже пришло ещё одно сообщение. Я не открыл его сразу. Ирен сидела рядом, Лидия спала у неё на руках, а за окном падал первый настоящий снег.

— Хочешь прочитать? — спросила Ирен.