Муж ударил меня при дочери, а когда я потянулась к двери, его лицо внезапно стало белым

Мой муж сломал мне передний зуб одним ударом, пока я держала на руках нашу плачущую дочь, а потом приказал мне улыбаться отцу.

Первым я услышала не его кулак.

Сначала раздался сухой, страшный хруст.

Боль вспыхнула во всей правой стороне лица, и я рухнула на деревянный пол, прижав восемнадцатимесячную Эмму к груди. Я успела подставить локоть, чтобы она не ударилась головой, но сама почувствовала, как кровь наполняет рот. На белую футболку для беременных, купленную со скидкой, упали первые красные капли.

Эмма закричала.

Моя ладонь сама легла на живот. Наша нерождённая дочь резко толкнулась под пальцами, будто тоже испугалась.

Надо мной стоял Тревор. Его кулак был сжат, грудь тяжело поднималась, но на лице не было ни раскаяния, ни испуга.

— Посмотри, что ты заставила меня сделать, — процедил он. — Ты никогда не умеешь вовремя замолчать.

Я провела языком по пустому месту и почувствовала острый осколок зуба. Меня трясло так сильно, что Эмма вцепилась в ворот моей футболки.

— Мама…

— Я рядом, солнышко, — прошептала я.

Это была ложь. Я уже давно не была рядом с собой.

В гостиной пахло краской и пролитым молоком. Мы покрасили стены в бледно-голубой цвет четыре года назад, когда ещё верили, что будем стареть в этом доме вместе. Теперь на стене висела фотография нашей свадьбы, а под ней лежала моя кровь.

Тревор начал ходить из угла в угол.

— Я работал весь день, — бросил он. — Неужели ты не могла успокоить ребёнка?

— Она хотела печенье. Ей год и шесть месяцев.

— Не спорь со мной.

Его голос заставил меня замолчать быстрее, чем удар.

Я уже прятала синяки под тональным кремом, врала врачу, что упала в ванной, и говорила отцу, будто просто устала. Каждый раз я обещала себе, что это последний раз. Каждый раз думала о детях и убеждала себя, что развалить семью будет страшнее, чем терпеть.

Потом в дверь постучали.

Три медленных удара.

Тревор застыл. На кухне тикали часы, а в коридоре гудел старый холодильник. Я услышала знакомый голос с крыльца:

— Ребекка? Милая, ты дома?

Отец.

Ричард Лоусон, один из самых богатых застройщиков страны, никогда не приезжал без звонка. В руке у него, наверное, был тот самый бумажный пакет с булочками, которые он покупал мне с детства.

Лицо Тревора стало серым.

— Не открывай, — прошипел он.

Стук повторился, теперь громче.

— Ребекка, я знаю, что ты внутри.

Тревор схватил меня за руку. Пальцы впились так сильно, что кожа побелела.

— Скажешь, что упала с лестницы. Поняла?

Я посмотрела на Эмму. На её мокрые ресницы. На свою окровавленную футболку. На живот, в котором дочь снова толкнулась, будто требовала ответа.

— А если я скажу правду?

Его глаза сузились.

— Тогда ты потеряешь всё.

Отец ударил ладонью по двери.

— Ребекка! Открой сейчас же!

Я медленно поднялась. Колени дрожали, кровь стекала по подбородку, а Тревор не отпускал мою руку.

Но впервые за семь лет я думала не о том, как спасти его.

Я думала о том, как спасти дочерей.

Моя ладонь легла на холодную дверную ручку. Я повернула её, и замок начал щёлкать…

ЧАСТЬ 2

Моя рука закрылась на дверной ручке.

На одну долгую секунду я услышала всё сразу: сбивчивое дыхание Эммы у меня на плече, тиканье часов, гул холодильника и голос отца за дверью. А под всеми этими звуками — собственное, едва слышное слово.

Хватит.

Я открыла дверь.

Ричард стоял на крыльце в тёмном пальто. В одной руке он держал бумажный пакет из пекарни, другую уже поднял для нового стука. Увидев меня, он побледнел. Пакет выпал, и две черничные булочки покатились по мокрым ступеням.

— Ребекка?

Я попыталась ответить, но во рту снова выступила кровь.

Отец посмотрел на мой рот, на руку Тревора, всё ещё сжимавшую моё запястье, и на Эмму, спрятавшую лицо у меня на груди.

— Что произошло?

— Она упала, — быстро сказал Тревор. — На лестнице. Я как раз собирался отвезти её в больницу.

— В этом доме нет лестницы, — тихо ответил отец.

Тревор замолчал.

Я увидела, как Ричард наклонился и поднял с пола одну булочку. Бумажный пакет промок от дождя, на его пальцах осталась сахарная пудра. Он положил выпечку на перила и снова посмотрел на меня.

— Милая, подними глаза.

Я подняла.

Отец всё понял ещё до того, как я произнесла хоть слово.

— Он ударил меня, — сказала я.

Тревор резко отпустил мою руку.

— Не смей устраивать сцену.

— Ты ударил её? — спросил отец.

— Она довела меня.

Ричард вошёл в прихожую. Его плечо задело дверную раму, и с верхней полки посыпались ключи. Он даже не обернулся.

— Эмма, иди ко мне, — сказал он.

Девочка не двинулась. Она крепче прижалась к моей шее.

Я хотела сказать отцу, что всё под контролем, как делала сотни раз. Но язык коснулся сломанного зуба, и вместо привычной лжи из меня вырвался всхлип.

Ричард достал телефон.

— Я вызываю скорую и полицию.

Тревор шагнул к нему.

— Только попробуйте. Ребекка беременна, она в истерике и сама не понимает, что говорит.

Это было его новое оружие. Он повторял такие слова месяцами: я устала, я путаю события, я слишком чувствительная. Иногда он говорил это в присутствии врачей, улыбаясь так, будто заботится обо мне.

Отец нажал на экран.

— Я всё понимаю достаточно хорошо.

Тревор засмеялся, но смех прозвучал пусто.

— Вы думаете, деньги позволят вам забрать мою семью?

— Нет, — ответил Ричард. — Твои поступки позволят.

Снаружи завыла сирена. Эмма вздрогнула, а внутри меня болезненно сжался живот.

Я опустилась на край тумбы. На ней лежал маленький музыкальный кролик Эммы с зашитым ухом. Он был её любимой игрушкой, и я всегда брала его с собой, когда боялась ночных ссор.

Ричард заметил, как я смотрю на игрушку.

— Ребекка, мне нужно кое-что тебе сказать.

— Что?

Он достал из внутреннего кармана плоскую папку, перехваченную красной резинкой. Я никогда не видела её раньше.

Тревор рванулся вперёд.

— Не смейте это открывать!

— Почему? — спросила я.

В этот момент в дверь вошли двое полицейских и женщина-врач. Тревор отступил, но его взгляд не отрывался от папки.

Отец положил её на тумбу рядом с музыкальным кроликом.

— Я приехал не случайно, — сказал он. — И если ты сейчас услышишь то, что внутри, назад дороги уже не будет.

Он протянул руку к красной резинке…

ЧАСТЬ 3

Он протянул руку к красной резинке, но я остановила его.

— Открой сам, — попросила я.

В прихожей стало тесно от чужого дыхания. Врач держала у груди сумку, полицейский записывал что-то в блокнот, а Тревор стоял у стены, бледный и неподвижный. За окном мартовский дождь стучал по стеклу, и этот звук почему-то напоминал мне ногти, которыми я когда-то царапала дверь спальни, пытаясь выбраться от него.

Ричард снял резинку.

В папке лежали распечатанные фотографии, заключение врача и небольшое устройство для записи звука. Под ним — копия заявления, подготовленного для суда.

— Что это? — спросила я.

Отец посмотрел на Тревора.

— Три недели назад я нанял специалиста по безопасности. Не для того, чтобы следить за тобой. Для того, чтобы защитить тебя, если ты наконец решишься говорить.

Тревор качнул головой.

— Это незаконно.

— Запись сделана в игрушке, которую Ребекка сама принесла в дом. Она принадлежит ей. Но самое важное не это.

Ричард включил устройство.

Сначала послышался шум телевизора. Потом голос Тревора — спокойный, почти ласковый.

— Подпиши бумаги, и детям будет проще.

На записи раздался мой плач.

— Я не отдам тебе дом и деньги.

— Ты ничего не понимаешь. После рождения ребёнка я обращусь к врачу. Скажу, что ты нестабильна. Ребёнка оставят со мной, пока ты будешь лечиться.

Я закрыла рот ладонью.

Тревор шагнул к устройству.

— Выключите это.

Но запись продолжалась.

— А если Ричард вмешается? — спросила на ней я.

Тревор засмеялся.

— Твой отец стареет. Его компания развалится без тебя. Я уже подготовил доверенность. Ещё несколько месяцев — и всё будет на моём имени.

Врач резко вдохнула.

На записи Тревор говорил дальше, и каждое слово будто заново ударяло меня в лицо.

— Я женился на тебе не ради этой бедной кухни. Мне нужен был доступ к семейному фонду. Ты должна была быть послушнее.

В прихожей стало тихо.

Я посмотрела на мужа.

— Ты женился на мне из-за денег?

Он молчал.

— Ответь ей, — приказал Ричард.

— Я любил тебя, — выдохнул Тревор.

— Нет, — сказала я. — Ты любил то, что можно было у меня отнять.

Ричард положил передо мной фотографии. На них были синяки, снятые в разные месяцы, и копии его переводов на счёт Тревора. Последний перевод был подписан как оплата за юридическую консультацию, хотя деньги ушли на его личные долги.

— Я боялся, что ты защищаешь его из-за страха, — сказал отец. — Поэтому ждал, пока доказательства станут полными.

Тревор вдруг бросился к папке, но полицейский перехватил его за плечо.

— Отойдите.

— Вы не понимаете! — закричал Тревор. — Она моя жена!

— И я больше не ваша жертва, — ответила я.

Врач увела меня в машину скорой помощи. Перед тем как двери закрылись, я увидела, как полицейский надевает на Тревора наручники. Он смотрел не на меня, а на отца.

Телефон Ричарда зазвонил уже внутри машины.

Он выслушал собеседника и изменился в лице.

— Что случилось? — спросила я.

Отец медленно убрал телефон.

— Тревор подал заявление в суд ещё вчера. Он требует признать тебя опасной для детей. Заседание назначено на утро.

Я почувствовала, как холод расходится от живота к пальцам.

— Но у нас есть запись.

— Есть. Только он успел отправить судье другую запись. Смонтированную.

За окном мелькали мокрые фонари. Ричард сжал папку на коленях.

— Адвокат уже едет. Но есть ещё одна проблема, о которой он пока не знает…