ЧАСТЬ 4

…Я не спросила, кто это был.

Я уже знала.

Оливия схватила ключи от машины.

— Едем.

Дэниел собрал документы в папку.

— Я вызвал следователей. Они будут в клинике через десять минут.

Джеймс вскочил.

— Вы не можете удерживать меня здесь.

— Мы вас не удерживаем, — ответила я. — Дверь открыта.

Он бросился к выходу.

Но у стеклянных дверей его остановили двое сотрудников службы безопасности больницы.

— Доктор Монтгомери, ваш пропуск аннулирован, — сказал один из них.

Джеймс побледнел.

— Я здесь работаю.

— Уже нет.

Он повернулся ко мне.

— Ребекка, скажи им, что это ошибка.

Я смотрела на него и впервые видела не мужа, а человека, который годами считал доверие дешёвым инструментом.

— Ошибкой было то, что я слишком долго принимала твои слова за правду.

В клинике нас встретила начальница внутренней безопасности. Она провела нас в комнату с жёлтым светом и металлическим столом.

На столе лежал мой старый рабочий компьютер.

— Его нашли в архивном помещении, — сказала она. — Сегодня утром Джеймс пытался забрать его.

— Почему именно сейчас?

— Потому что он получил уведомление о блокировке счетов. Он думал, что там осталась копия соглашения с больницей.

Дэниел подключил устройство к экрану.

На записи с камеры Джеймс вошёл в архив в 06:14. Он огляделся, достал из кармана ключ и открыл шкаф.

Затем позвонил кому-то.

— Всё готово, — сказал он. — Через час я буду в аэропорту. Если Ребекка начнёт говорить, отправь письмо следователю.

Голос в телефоне был женским.

Эмбер.

Но хуже было другое.

На экране появился мой муж. Не тот, что стоял передо мной сейчас, в дорогом костюме и с дрожащими руками. Другой. Самоуверенный. Спокойный. Улыбающийся.

— Она эмоционально нестабильна, — говорил он в камеру телефона. — Если понадобится, я покажу врачам переписку и добьюсь, чтобы её признали неспособной управлять фирмой.

Я слушала собственные слова о себе из его уст.

Каждое звучало знакомо.

Он использовал фразы, которые я произносила дома, когда была уставшей: «Мне нужно побыть одной», «Я не могу сейчас обсуждать это», «Я устала от твоего давления».

Он вырвал их из нашей жизни и превратил в оружие.

Я вдруг поняла, что именно он собирался сделать: лишить меня права говорить, а потом объявить моё молчание доказательством болезни.

Оливия коснулась моего плеча.

— Ты в порядке?

— Нет, — сказала я. — Но я стою.

Следователи приехали до полудня.

К вечеру Джеймс подписал временное соглашение, запрещавшее ему приближаться к моему дому, офису и банковским архивам. Больница отстранила его от работы. Эмбер дала показания, пытаясь спасти себя, и призналась, что Джеймс обещал ей новую жизнь после развода.

Я не радовалась её страху.

Она сама вошла в чужой дом.

Но Джеймс привёл её туда, как приводил в свою жизнь каждую ложь.

Через два дня мой адвокат подал документы о разводе и взыскании всех средств, выведенных из больничного фонда и семейных счетов. Брачный договор сработал именно так, как был составлен.

Дом остался мне.

Доля фирмы осталась мне.

Джеймс потерял право претендовать на деньги, которые сам украл.

А затем наступил понедельник.

В девять утра мне позвонил его адвокат.

— Ваш муж готов заключить мировое соглашение, — сказал он.

— Он готов вернуть деньги?

— Он готов отказаться от требований к дому.

— В обмен на что?

На другом конце линии повисла пауза.

— На ваше заявление о том, что вы не будете преследовать его по уголовному делу.

Я закрыла глаза.

— Передайте ему, что я не могу обещать того, чего не решаю.

— Ребекка, он говорит, что вы разрушаете жизнь человека, которого когда-то любили.

— Я не разрушала его жизнь. Я перестала прикрывать его ложь.

Я положила трубку.

В тот же день Джеймс прислал мне голосовое сообщение.

Сначала он молчал почти десять секунд. Потом сказал:

— Я думал, ты поймёшь. Я просто хотел иметь запасной путь.

Я прослушала его дважды.

Потом сохранила файл в папке доказательств.

Через неделю из дома вывезли его вещи.

Он не приехал сам. Прислал грузчиков и список, в котором отдельно указал дорогие часы, кофемашину и кресло из кабинета.

Они забыли забрать фотографию.

Она стояла на полке в гостевой комнате. На ней мы с Джеймсом были в день свадьбы: он держал меня за руку, а я смотрела в сторону камеры и улыбалась так, будто впереди у нас была одна общая жизнь.

Я не выбросила снимок.

Просто перевернула его лицом к стене.

Пустая половина гардероба выглядела страннее, чем я ожидала.

На вешалке остался только мой белый халат с серебряной лилией.

Я сняла его, постирала вручную и повесила у окна сушиться. В солнечном свете вышивка казалась почти живой.

Прошло три месяца.

Я переехала в небольшую квартиру в Бруклине, ближе к офису. По утрам покупала кофе в одной и той же пекарне, сама выгуливала собаку Оливии, пока она была в поездках, и снова начала ходить в бассейн.

Первое время я не могла слышать плеск воды.

Потом привыкла.

Я взяла под опеку племянницу Оливии, девятилетнюю Мию, пока её мать проходила лечение после тяжёлой операции. Мия часто приходила ко мне после школы и рисовала за кухонным столом.

Однажды она нарисовала дом, бассейн и женщину в белом халате.

— Это ты? — спросила я.

— Да, — сказала Мия. — Только здесь никто не может войти без разрешения.

Я провела пальцем по нарисованной двери.

— Очень хороший дом.

— Я сделала тебе ключ.

На рисунке рядом с дверью висел огромный жёлтый ключ.

Я улыбнулась.

— Спасибо. Теперь я точно не потеряюсь.

Мия посмотрела на меня серьёзно.

— Ты больше не боишься?

Я подумала о камерах, поддельных подписях, пустой половине гардероба и голосе Джеймса, который когда-то звучал рядом со мной каждое утро.