ЧАСТЬ 4 — Я ворвался в детскую, чтобы выгнать няню, но увидел её в жёлтых перчатках — и впервые за год замер

ЧАСТЬ 4

— …Марко, вам нельзя приезжать одному, — сказала Лидия. — Возьмите Элизу и не выпускайте детей из дома.

Связь оборвалась.

Я ещё несколько секунд держал телефон у уха.

Адриан воспользовался этой паузой. Он поднял с пола свою папку, прижал её к груди и направился к двери.

— Нам нужно поговорить без свидетелей.

— Нет, — ответил я.

Он обернулся.

— Ты не понимаешь, что происходит.

— Впервые за семь месяцев понимаю больше, чем ты думаешь.

— Если ты отдашь эту запись, суд заберёт детей у нас обоих.

— У тебя нет детей, Адриан.

Он вздрогнул, будто я ударил его.

— Я единственный, кто пытался их спасти.

— Нет. Ты пытался спасти своё влияние.

Адриан открыл рот, но не нашёл ответа.

Элиза подняла диктофон и спрятала его во внутренний карман.

— Я уже отправила копию Лидии, — сказала она.

Адриан резко повернулся к ней.

— Ты всё разрушила.

— Я только перестала помогать вам разрушать это молча.

Он ушёл, хлопнув дверью.

Через минуту раздался новый звонок.

Это была директор агентства, через которое я нанимал нянь.

— Господин Карузо, мы получили уведомление от вашего шурина. Он требует прекратить сотрудничество с вами и утверждает, что Элиза похитила семейные документы.

— Она ничего не похищала.

— Я понимаю, но он угрожает судом.

— Тогда пусть угрожает суду.

Директор помолчала.

— Есть ещё кое-что. Сегодня утром Адриан приезжал к нам лично. Он просил удалить журналы звонков.

Я закрыл глаза.

Вот почему Элиза молчала. Вот почему предыдущие няни исчезали, едва девочки начинали к ним привыкать. Адриан строил дело не на заботе, а на хаосе, который сам создавал.

В четыре утра мы приехали в больницу.

Мэйси и Рози спали на заднем сиденье, завернувшись в одинаковые одеяла. Элиза держала их маленькие рюкзаки, а я впервые за много месяцев позволил себе не следить за каждой дверью и каждым звуком.

Лидия ждала нас в пустой комнате для посетителей. На столе лежала папка цвета тёплого песка, не похожая на ту, что Элиза принесла из детской.

— София оставила её у меня за девять дней до смерти, — сказала Лидия. — Я должна была открыть папку, если Адриан подаст заявление о попечительстве.

— Почему она ожидала этого?

— Потому что он пытался получить доступ к её доле в семейном фонде.

У меня пересохло во рту.

Лидия достала медицинское заключение.

— София узнала, что Адриан подменял финансовые отчёты фонда. Она собиралась передать сведения следователю. Но сначала хотела защитить вас и детей.

Вторым был конверт. Не серый и не белый, а кремовый, с маленьким отпечатком пальца в красной краске на клапане. София оставляла такие отпечатки на открытках девочкам.

Лидия протянула его мне.

— Это для вас.

Я не сразу смог вскрыть конверт.

Элиза положила ладонь рядом с моей рукой.

— Она хотела, чтобы вы прочитали это не один.

Я разорвал край.

Письмо было коротким.

«Марко, если Адриан пришёл за девочками, значит, он уже убедил тебя, что твоя боль делает тебя плохим отцом. Не верь ему. Ты не обязан быть сильным каждую минуту. Ты обязан только оставаться рядом».

Ниже стояла последняя строка:

«И если дети смеются над человеком в жёлтых перчатках, не увольняй этого человека. Сам надень вторую пару».

Я засмеялся.

А потом заплакал.

Элиза отвернулась к окну. Лидия тихо убрала бумаги в папку. Впервые за семь месяцев я не пытался спрятать лицо.

В десять утра состоялось заседание.

Адриан пришёл в идеально выглаженном костюме и с адвокатом, которого я раньше никогда не видел. Но через двадцать минут тот самый адвокат попросил перерыв, а ещё через десять — отказался представлять Адриана.

Я слышал, как он сказал в коридоре:

— Вы скрыли от меня финансовые документы и запись разговора. Я не могу вести это дело.

Адриан стоял у окна.

Лидия включила запись в зале суда.

Его собственный голос прозвучал громко и отчётливо:

— Если Марко снова наймёт женщину, которая начнёт привязываться к детям, уберите её.

Адриан слушал, опустив голову.

Я впервые увидел его со стороны. Не уверенного защитника семьи. Не человека, который всё контролирует. Просто мужчину, произносящего собственные жестокие слова и понимающего, что их уже нельзя забрать обратно.

Суд временно запретил ему приближаться к детям и передал материалы о фонде следователям. Дело о попечительстве закрыли.

Никто не кричал.

Никто не праздновал.

После заседания я нашёл Элизу у лестницы.

— Ты можешь уйти, — сказал я. — Теперь у тебя есть право выбрать спокойную работу.

— А вы хотите, чтобы я ушла?

Я посмотрел на неё.

— Нет.

Она улыбнулась.

— Тогда мне придётся остаться. Девочки ещё не научили вас правильно спорить двумя перчатками.

Через неделю комната Адриана в нашем доме опустела. Он больше не жил у нас после смерти Софии, но оставил там коробки с бумагами и старые фотографии. Я собрал всё и передал его адвокату.

На полке осталась только одна вещь.

Жёлтая хозяйственная перчатка.

Вторая потерялась в ту ночь под кроваткой Рози. Мы нашли её утром, но девочки решили, что одна перчатка будет жить в детской, а другая — на кухне. Так они могли устраивать спор в любой момент.

Первые дни я не умел.

Я ронял кружки.

Забывал, где лежат заколки.

Путал расписание занятий и однажды отправил Мэйси в садик в двух разных носках.

— Мама бы смеялась, — сказала Рози.

Я замер.

— Думаю, да.

— А ты можешь тоже?

Я попытался.

Получился странный звук, похожий на кашель старого мотора.

Девочки захохотали.

Через три месяца я сократил рабочий день и устроился консультантом в небольшую архитектурную мастерскую рядом с домом. По вечерам мы с Элизой готовили ужин. Она включала музыку, Мэйси рисовала на салфетках, а Рози придумывала новые голоса для перчаток.

Красную музыкальную шкатулку мы починили.

Она играла неровно, иногда замедлялась, но девочки всё равно танцевали под неё босиком.

Первый снег выпал в ноябре.

Мэйси принесла рисунок: четыре фигурки возле дома, над ними жёлтые облака. Я спросил, почему облака жёлтые.

— Потому что это не облака, — сказала она. — Это перчатки защищают нас от дождя.

Я прикрепил рисунок к холодильнику.

В тот же вечер пришло сообщение от Адриана.

«Я хочу увидеть девочек. Я понял, где ошибся. Дай мне один шанс поговорить с тобой».

Я долго смотрел на экран.

Когда-то я бы поехал к нему ночью. Сел бы напротив, выслушал, объяснил, спас от последствий его решений.

Но теперь я знал разницу между прощением и возвращением человека туда, где он снова может причинить вред.

Я написал:

«Я не держу на тебя зла. Но встречи с детьми не будет. Пожалуйста, больше не приезжай без разрешения».

Потом выключил телефон.

Элиза стояла у плиты и помешивала суп.

— Тяжело?

— Да.

— Вы всё равно ответили спокойно.

— София просила оставаться рядом.

— Вы остались.

Из детской донёсся смех. Мэйси спорила с Рози, кому достанется перчатка с кухни. Красная шкатулка играла свою неровную мелодию, а снег медленно закрывал следы на дорожке.

Я взял жёлтую перчатку с подоконника и надел её на руку.

Рози выглянула из-за двери.

— Папа, твой голос должен быть смешнее.

Я согнул пальцы, превратив их в клюв.

— Тогда приготовьтесь, госпожи совы.

Девочки закричали от восторга.

Я больше не пытался вернуть прошлое.

Я просто держал его маленькую жёлтую руку и смеялся вместе с дочерьми.

На этот раз никто не уходил.