ЧАСТЬ 4

Я нажала на газ, но руки так дрожали, что Марина сама взялась за руль.

София сидела сзади и прижимала к груди потрескавшийся планшет.

— Он жив? — спросила она в третий раз.

— Жив, — ответила я. — Мы успеем к нему.

— А тот мужчина?

Я посмотрела в окно на бегущие мимо голые деревья.

— Сначала мы увидим Макса. Потом разберёмся со всем остальным.

В клинике нас встретила доктор Белова. На её белом халате виднелось тёмное пятно от антисептика, а на руках были тонкие перчатки.

— Он перенёс операцию, — сказала она. — У него перелом лапы, обезвоживание и сильный ушиб. Но он реагирует.

София рванулась вперёд.

— Я могу его увидеть?

— Ненадолго.

Мы вошли в тихую палату.

Макс лежал на подстилке, весь укрытый голубым одеялом. На передней лапе белела повязка. Когда София позвала его, одно ухо дрогнуло.

Потом он открыл глаза.

Дочь опустилась на колени.

— Я знала, что ты меня услышишь.

Макс слабо лизнул её пальцы.

Я отвернулась к стене, потому что не хотела, чтобы дочь видела, как меня трясёт.

Телефон зазвонил.

Марина сообщила, что Виктор задержан, а Лидию доставили в отделение для допроса. Их адвокат отказался представлять обоих после того, как увидел запись и фотографии.

— Он сказал, что не будет участвовать в деле, где его клиентов обвиняют в издевательстве над ребёнком и животным, — объяснила Марина.

Через час начались звонки.

Лидия звонила мне из отделения.

Я не отвечала.

Потом позвонила её сестра.

— Анна, они старики. Нельзя разрушать им жизнь.

— Они сами выбрали, что с ней делать.

— Но это же семья.

— Семья не заставляет ребёнка есть из миски, которую связывает со смертью друга.

Я отключила телефон.

Виктор попытался вернуть контроль иначе. Он отправил мне сообщение: «Если ты продолжишь, София узнает, почему её отец ушёл».

Я перечитала его дважды.

Не испугалась.

Только почувствовала усталость.

Марина сразу передала сообщение следователю. Оказалось, Виктор звонил бывшему мужу не впервые. Он нашёл его через знакомых и обещал деньги, если тот появится в нужный момент и потребует дочь.

К вечеру в клинику пришёл мужчина в дорогом пальто.

Я узнала Даниила не по лицу, а по привычке держать голову набок, когда он собирался лгать.

Он остановился у стойки регистрации.

— Где моя дочь?

— Она не хочет вас видеть, — ответила я.

— Это не тебе решать.

— Именно мне. Я её мать.

— У меня есть права.

— Тогда предъявите их суду, а не требуйте ребёнка у стойки клиники.

Он усмехнулся.

— Ты всегда была слишком драматичной.

Я достала телефон и включила запись, которую Марина сделала в доме.

Из динамика прозвучал голос Виктора: «Она всегда боится скандала. До полиции не дойдёт».

Даниил замолчал.

Потом раздался голос Лидии: «Если не замолчишь, он всё равно станет ужином».

Даниил медленно опустил глаза.

Он услышал не мои обвинения.

Он услышал их собственные слова.

— Это монтаж, — сказал он.

— Тогда объясните это следователю.

— Анна, мы можем договориться.

— Нет.

— Ты хочешь отнять у Софии отца?

— Нет. Я хочу перестать объяснять ей, почему взрослые люди исчезают, возвращаются и снова причиняют боль.

Он впервые перестал улыбаться.

Марина встала рядом со мной.

— Покиньте помещение. Вопрос об общении с ребёнком будет решаться официально.

Даниил ушёл, но перед дверью обернулся.

— Ты пожалеешь.

Я ничего не ответила.

Через два дня мы забрали Макса из клиники.

София несла его лекарства, а я держала переноску. На дне лежал тот самый клетчатый плед, который нашли в сарае. Он пах дымом, сырой землёй и больничным мылом.

В доме свёкров следователи опечатали кухню и подсобку.

Наша комната наверху была почти пустой. В углу остался только деревянный колокольчик от ошейника. София подняла его, но не стала надевать на Макса.

— Пусть пока просто лежит, — сказала она.

Я кивнула.

На следующий месяц мы сняли небольшую квартиру в другом районе. Из окна кухни были видны трамвайные провода и старый клён. По утрам я работала за столом у окна, а София делала уроки рядом с Максом, который медленно учился снова наступать на лапу.

Мы купили новый коврик.

Не дорогой. Оранжевый, с кривыми белыми кругами.

София сказала, что он похож на солнце.

В школе она сначала молчала. Потом сама рассказала классному руководителю, почему больше не хочет ездить к бабушке и дедушке. Никто не заставлял её «простить ради семьи».

Это было непривычно.

И очень похоже на свободу.

Через семь недель состоялось первое заседание. Виктор признал, что приказал вывезти Макса и запереть его в сарае. Лидия признала, что написала записку и пыталась заставить Софию сесть за стол.

Им назначили обязательные работы, запретили приближаться к Софии и Максу, а также обязали оплатить лечение. Даниилу отказали в немедленной опеке. Суд назначил встречи только под наблюдением специалиста, но София сама сказала, что пока не готова его видеть.

Я не радовалась их наказанию.

Я просто впервые за долгое время не спасала взрослых людей от последствий их поступков.

Однажды вечером София рисовала за кухонным столом. Макс спал у её ног, положив морду на оранжевый коврик.

— Мам, можно я нарисую нас вчетвером?

— Вчетвером?

— Ты, я, Макс и наш новый дом.

Она нарисовала окно, клён, трамвай и маленький колокольчик над дверью.

— Почему колокольчик висит внутри? — спросила я.

София пожала плечами.

— Чтобы он звонил только тогда, когда мы сами этого хотим.

Я не смогла сразу ответить.

Через несколько дней пришло письмо от Лидии. Внутри лежала фотография старого дома и короткая записка: «Мы всё поняли. Привези Софию. Поговорим спокойно».

Я показала письмо дочери.

Она прочитала и долго молчала.

— Ты хочешь поехать? — спросила я.

— Нет.

— Тогда не поедем.

Я написала один ответ: «София не обязана возвращаться туда, где ей было страшно. Просьба больше не связываться с нами напрямую».

Потом заблокировала номер.

Первый снег выпал в конце ноября.

Макс уже ходил, хотя иногда прихрамывал. София надела ему новый ошейник, но старый деревянный колокольчик оставила на полке.

Мы вышли во двор. Снег ложился на капюшон Софии, на ветви клёна и на оранжевый коврик, который она вынесла на крыльцо.

Макс осторожно шагнул вперёд.

Колокольчик на полке тихо звякнул от сквозняка.