ЧАСТЬ 4

Я не вышел.

Доктор Харрисон выключил свет, а девочек спрятал за шкафом с лекарствами. В комнате пахло спиртом, мятой и старым деревом.

— Они не полиция, — сказал я.

— Откуда ты знаешь?

— Настоящая полиция не называет моё имя через громкоговоритель, если не уверена, что я внутри.

Снаружи снова крикнули:

— Последнее предупреждение!

Эмма сжала руку сестры.

— Они заберут нас?

Я посмотрел на неё.

— Нет.

— Ты обещаешь?

Я не давал обещаний двадцать лет. Они слишком часто превращались в могилы.

Но в тот момент я сказал:

— Обещаю.

Деревянная дверь распахнулась. В дом ворвались трое мужчин в форме. Первого я узнал по походке. Он работал на Доминика и когда-то возил ему документы.

Я ударил его медицинским стулом по колену. Доктор Харрисон бросил в глаза второму струю дезинфицирующего раствора. Эмма потянула сестру к запасному выходу.

Мы выбрались в сад, перелезли через низкую стену и спрятались в гараже соседнего дома.

Через десять минут настоящий полицейский автомобиль остановился у клиники.

Лейтенант Сара Миллер вошла в дом с ордером и двумя сотрудниками.

— Виктор Кейн, вы подозреваетесь в покушении на убийство Доминика Крейна.

— Он жив?

— Жив. Но ваш помощник уже дал показания.

Я понял.

Маркус пытался вернуть контроль.

Он объявил меня убийцей, доктора — похитителем, а себя — единственным человеком, который якобы пытался остановить войну.

— У меня есть запись, — сказал я.

— Запись не отменяет ваших преступлений.

— Но доказывает его.

Я отдал ей компас.

Сара надела перчатки, подключила прибор и прослушала первые минуты. Её лицо оставалось бесстрастным. Потом прозвучал голос Маркуса:

— После полуночи девочек заберут.

Лейтенант остановила запись.

— Кто такие девочки?

— Дочери моего брата.

— Ваш брат погиб двадцать лет назад.

— Так я думал.

На рассвете нас перевезли в безопасное место. Девочки спали в соседней комнате, а доктор Харрисон сидел напротив меня, положив ладони на колени.

— Ты должен был знать, — сказал он.

— Что?

— Михаил оставил второго свидетеля. Женщину, которая помогала ему. Она жива.

— Где?

— В окружной больнице. Её звали Елена.

Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось.

Фотография была не старой.

Она была сделана три месяца назад.

Маркус солгал о живом Михаиле, но не случайно. Он хотел заманить меня в больницу, где Доминик приготовил вторую засаду.

Мы приехали туда утром с полицейским сопровождением. На третьем этаже нас встретил мужчина в сером костюме.

— Вы Виктор Кейн? — спросил он.

— Да.

— Я адвокат Маркуса Уэбба. Он хочет заключить сделку.

— Передайте ему, что я не торгуюсь с предателями.

— Он утверждает, что у него есть доказательство: ваш брат жив и находится в его руках.

Из палаты донёсся звон разбитого стекла.

Мы ворвались внутрь.

Маркус стоял у окна, прижав пистолет к горлу пожилой женщины. Елена была бледной, худой и держалась за металлическую стойку.

— Ты всё-таки пришёл, — сказал Маркус.

— Отпусти её.

— Сначала отдай компас.

Я посмотрел на Сара Миллер. Она едва заметно качнула головой.

Маркус усмехнулся.

— Ты всегда думал, что умнее всех. Но Михаил жив, Виктор. Он ждёт тебя.

Елена вдруг подняла глаза.

— Не слушай его.

Маркус резко обернулся.

Этого хватило.

Сара выбила оружие, я толкнул Маркуса к стене, а двое полицейских скрутили ему руки. Он кричал, что Доминик уничтожит нас всех.

Но Доминик уже не мог ничего уничтожить.

К вечеру полиция нашла его в частном самолёте. Он пытался покинуть страну, но в аэропорту его остановили документы из компаса, записи камер отеля и показания Маркуса, который после ареста понял, что Крейн никогда не собирался спасать его.

На слушании Маркус впервые услышал собственный голос со стороны.

В зале включили запись.

— После полуночи девочек заберут.

Он закрыл глаза.

— Я этого не говорил, — прошептал он.

Сара ответила:

— Это ваша запись. Ваш голос. Ваши слова.

— Вы не понимаете.

— Мы понимаем достаточно.

Доминик молчал. Его адвокат отказался представлять его после того, как вскрылись счета, переводы и список людей, которых он приказал убрать.

Я не радовался.

Когда человек падает, вокруг него всегда слишком много шума. А мне впервые хотелось тишины.

Через три недели я вернулся в свою квартиру.

В кабинете всё осталось на месте: оружейный шкаф, кожаное кресло, фотографии людей, которых уже не было в живых.

Но на столе лежала пустая подставка.

Там двадцать лет стояла фотография Михаила.

Я взял её, перевернул и увидел на обороте детский рисунок. Две девочки держались за руки, а между ними был нарисован кривой дом с жёлтыми окнами.

Эмили подарила его мне перед отъездом.

— Чтобы ты не забыл дорогу, — сказала она.

Я переехал из центра в маленький дом у океана. Продал ночной клуб, закрыл склады, передал адвокатам всё, что могло привести к новым арестам. Деньги, заработанные на страхе, пошли на лечение людей, пострадавших от войны семей.

Я не стал святым.

Я просто перестал быть человеком, который считает страх единственным способом выжить.

Эмма и Эмили начали ходить в новую школу. Эмма по-прежнему проверяла замки дважды. Эмили по-прежнему замечала то, что другие пропускали.

По воскресеньям они приходили ко мне печь пирог. Первый сгорел. Второй оказался сырым. На третьем Эмма написала на бумаге точное время и температуру, а Эмили сказала:

— Дядя Виктор, просто не отходи от духовки.

Я впервые за много лет рассмеялся так, что заболели рёбра.

Однажды в ноябре пошёл первый дождь. Девочки сидели на крыльце и рисовали мелом на мокром бетоне.

— Ты всё ещё скучаешь по папе? — спросила Эмма.

— Каждый день.

— А он знал, что ты его любишь?

Я посмотрел на океан.

— Нет. Я думал, что у меня будет время сказать.

Эмили положила ладонь на мою руку.

— Теперь у тебя есть мы.

Через месяц пришло письмо от Маркуса из тюрьмы. В нём было всего несколько строк. Он писал, что Доминик заставил его молчать, что он боялся, что хочет начать всё сначала.

В конце он просил меня приехать.

Я долго держал письмо над мусорной корзиной. Потом написал ответ.

«Я больше не буду спасать тебя от последствий твоих решений. Но надеюсь, что однажды ты научишься жить с правдой».

Я не приехал.

Компас лежал на полке у окна. Я починил его, но стрелка так и не сдвинулась. Эмили сказала, что он не сломан.

— Может быть, он просто знает, куда тебе нужно.

В тот вечер девочки уснули на диване. Эмма держала карандаш, Эмили — рисунок с жёлтыми окнами.

Я снял с шеи латунный компас и положил его рядом с их рюкзаками.

Впервые он не напоминал мне о мёртвом брате.

Он напоминал, что я успел найти дорогу обратно.

И стрелка впервые показала не на север, а домой.

Пропустили начало?