ЧАСТЬ 4 — Меня назвали последним выбором прямо в лавке, но вошедший хозяин ранчо заставил обидчика замолчать

ЧАСТЬ 4

Ворота ранчо закрылись за Себастьяном, но Сантьяго не позволил стражникам увезти его сразу.

— Подождите, — сказал он.

Себастьян обернулся.

— Я ничего не делал.

— Тогда не бойся остаться.

— Я не обязан отвечать за чужие преступления.

— За чужие — нет. За свои слова и поступки — обязан.

Прокурор положил руку на папку с документами.

— Молодой человек, вам придётся проехать с нами для допроса.

Себастьян посмотрел на отца.

— Скажи им, что я не знал.

Рамиро, которого уже выводили во двор, не повернул головы.

— Ты знал достаточно, чтобы молчать.

Эти слова повисли в воздухе тяжелее любого обвинения.

Сантьяго отступил от двери. Я заметила, что его пальцы всё ещё сжимают медный колокольчик, найденный возле кабинета.

— Матильда, уберите его с дороги, — сказал он. — И позовите доктора для отца Елены.

Я вздрогнула.

— Для моего отца?

— Я уже отправил за ним человека. Ваша лавка больше не должна выбирать между лекарствами и едой.

— Сантьяго, я не просила…

— Я знаю, — перебил он мягко. — Поэтому и сделал это без спроса.

Впервые за много лет мне захотелось заплакать не от унижения, а от облегчения.

На следующий день мы поехали в город. В маленьком кабинете прокурора собрали всех: Рамиро, Себастьяна, Эусебио, Сантьяго, меня и нотариуса.

На стене висели часы с треснувшим стеклом. Каждая минута звучала слишком громко.

Прокурор включил механический аппарат для воспроизведения записи, которую Матильда нашла в ящике Клары. Донья Клара записывала разговоры на восковые цилиндры, потому что после болезни ей стало трудно писать.

Сначала раздалось шипение.

Потом голос Клары:

— Эусебио, я видела переводы. Вы крадёте у Сантьяго вместе с Рамиро.

Второй голос ответил:

— Вы ничего не докажете.

— Я уже отправила копии нотариусу.

Послышался стук, затем приглушённый вскрик.

Голос Эусебио стал холодным:

— Тогда лестница покажется вам короче, чем есть.

Себастьян закрыл лицо ладонью.

Я смотрела на Рамиро. Он сидел неподвижно, но его рука дрожала.

Прокурор остановил аппарат.

— Вы слышали собственные слова, дон Эусебио?

— Запись подделана.

Нотариус поднялся.

— Цилиндр хранился у меня с датой, печатью и подписью доньи Клары. Кроме того, голос подтвердил приглашённый специалист.

— Я не толкал её, — прошептал Эусебио. — Она сама поскользнулась.

— Но вы стояли рядом, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— Ты думаешь, что победила?

— Нет. Я думаю, что теперь вы отвечаете сами.

В тот день Рамиро и Эусебио арестовали. Себастьяну предъявили обвинение в подделке моей подписи и сокрытии банковских записей, но его отпустили до суда под поручительство. Никто из них больше не мог распоряжаться счетами.

Сантьяго продал часть земли, чтобы вернуть деньги торговцам. Он отказался от лёгкого пути, хотя адвокат уверял, что закон не заставит его возмещать всё.

— Я не стану строить новую жизнь на чужом голоде, — сказал он.

Через неделю мы снова приехали в его кабинет. На столе лежала пустая папка, а рядом — список возвращённых долгов.

— Вот и всё, — сказал Сантьяго.

— Не всё. Вы ещё должны решить, кто будет вести ранчо.

— Я уже решил.

Я подняла глаза.

— Наймите специалиста из столицы.

— Я предложил эту работу вам.

— Я не хочу, чтобы город решил, будто вы взяли меня из благодарности.

— Пусть город думает что угодно.

Он подошёл к окну. За стеклом ветер гонял по двору сухую траву.

— Елена, я пригласил вас сюда из-за цифр. Потом остался рядом из-за вашего характера. А теперь хочу спросить прямо, чтобы вы снова не искали ловушку.

Он повернулся ко мне.

— Станьте моей женой.

Я молчала.

Он не опустился на колено и не достал дорогого кольца. Только положил на стол маленький ключ от кабинета.

— Это не приказ и не плата за спасение ранчо. Если вы скажете «нет», я всё равно сохраню вашу должность, вашу лавку и уважение к вам.

— А если скажу «да»?

— Тогда вы будете единственной женщиной в моей жизни, которая не обязана уменьшаться, чтобы мне было удобно.

Я взяла ключ. Он был тёплым от его ладони.

— Тогда да.

Через три дня в кабинете прокурора Себастьян услышал запись полностью. Он не знал, что его отец признался в подделке документов во время разговора с адвокатом, думая, что тот не включил аппарат.

Когда запись прозвучала, Себастьян поднял голову.

— Я сказал это?

Адвокат закрыл папку.

— Вы сказали это сами.

— Но я не хотел никому вредить.

— Вы хотели получить место отца. Это не одно и то же.

Себастьян долго смотрел на свои руки. На пальце больше не было золотой печатки.

Её сняли как вещественное доказательство.

Через месяц я вернулась в лавку за оставшимися вещами. Комната, где я спала рядом с больным отцом, была почти пустой. На стене остался только светлый прямоугольник от снятой фотографии матери.

На полке лежала музыкальная шкатулка.

Та самая, которую Себастьян бросил на прилавок в день оскорбления.

Я открыла крышку. Мелодия запнулась на третьей ноте, но всё-таки продолжилась.

Отец сидел у окна, укрытый шерстяным пледом.

— Ты уверена? — спросил он.

— В чём?

— Что хочешь выйти за человека, который привык жить один?

Я улыбнулась.

— Он не привык. Он просто ждал, когда рядом появится женщина, которую не нужно спасать от самой себя.

Отец кашлянул и протянул мне руку.

— Тогда не забывай спасать себя.

— Не забуду.

Свадьбу мы устроили тихо, во дворе ранчо. Матильда испекла пирог с корицей. Сантьяго надел не парадный костюм, а простой тёмный жилет. Перед гостями он сказал только одну фразу:

— Я выбираю Елену не потому, что больше некого выбрать. Я выбираю её, потому что рядом с ней становлюсь честнее.

Я не стала госпожой, которая сидит в гостиной и принимает поклоны.

Я продолжила вести счета, заключать договоры и проверять каждую железнодорожную накладную. Только теперь у меня был помощник, который не путал ответственность с мужской привилегией.

Через несколько месяцев на ранчо пришёл первый снег.

Мы с Сантьяго сидели на крыльце, а моя маленькая племянница рисовала на листе бумаги лошадь, дом и двух людей под огромным жёлтым солнцем.

— Почему солнце такое большое? — спросила я.

— Чтобы вам не было темно, — ответила девочка.

Сантьяго тихо рассмеялся.

В тот же вечер приехал посыльный из города. Он передал мне письмо без обратного адреса.

Я узнала почерк Себастьяна ещё до того, как разломила печать.

«Елена, я потерял всё. Отец отвернулся от меня. Помоги мне начать заново. Ты всегда умела видеть во мне больше, чем остальные».

Я прочитала письмо дважды.

Потом сложила его и отдала Сантьяго.

— Ты хочешь ответить? — спросил он.

— Да.

Я взяла чистый лист.

«Себастьян, я действительно видела в тебе больше, чем ты показывал. Но теперь вижу и то, что ты сделал. Я не желаю тебе зла. Однако больше не стану спасать тебя от последствий твоих решений. Надеюсь, однажды ты научишься делать это сам».

Я поставила подпись и вернула письмо посыльному.

— Тебе не жаль его? — спросил Сантьяго.

— Жаль. Но жалость не должна снова превращать меня в его последнюю надежду.

На следующий день я повесила медный колокольчик у входа в новый кабинет. Он был маленьким, потёртым и слегка погнутым, но звонил каждый раз, когда кто-то входил.

Музыкальную шкатулку я поставила рядом с ним.

Теперь её мелодия не обрывалась на третьей ноте.

Я больше не была последним выбором.

Я была своим первым.