ЧАСТЬ 4

— Какую сделку? — спросила я.

Елена прикрыла микрофон ладонью.

— Он не сказал. Но просит Серджио приехать в частный клуб через час.

Серджио резко поднял голову.

— Это не имеет отношения к дому.

— Уже имеет, — ответила я. — Ты использовал мои документы, мои деньги и мою работу.

— Я хотел всё исправить.

— Нет. Ты хотел успеть продать то, что тебе не принадлежало.

Телефон отца зазвонил почти сразу. Он отошёл к окну, выслушал собеседника и вернулся с неподвижным лицом.

— Следователь уже получил заявление. Серджио, тебе запрещено покидать город до беседы.

— Вы не можете запирать меня!

— Никто тебя не запирает, — сказал отец. — Тебе просто впервые придётся отвечать за свои решения.

Марта начала звонить кому-то дрожащими пальцами.

— Адвокат не берёт трубку, — прошептала она.

Серджио выхватил свой телефон.

— Я сейчас сам всё объясню.

Он набрал номер, но после нескольких гудков услышал короткое сообщение и сбросил вызов.

— Он отказался меня защищать, — сказал Серджио.

Отец посмотрел на него без злости.

— Значит, понял, что защищать придётся не тебя, а правду.

В тот вечер я не осталась в вилле одна. Отец отвёз меня в свой дом в Атлиско, где в гостиной пахло древесиной и мандариновыми корками. Я сидела на краю дивана, сжимая в руке обручальное кольцо, а на столе лежала та самая кожаная папка.

— Мне стыдно, — сказала я.

Отец поставил передо мной чашку чая.

— За что?

— Я не заметила.

— Ты заметила. Просто слишком долго пыталась объяснить чужую жестокость усталостью.

На следующий день Серджио приехал к нотариусу вместе с адвокатом, которого нашёл через знакомых. Он всё ещё надеялся вернуть себе контроль.

— Апрель, давай поговорим без свидетелей, — попросил он в коридоре.

— Мы будем говорить только при адвокатах.

— Ты разрушишь наш брак из-за недоразумения.

— Брак разрушил не документ.

Он смотрел на меня, словно ждал прежней реакции — слёз, оправданий, попытки его успокоить.

Но я молчала.

В кабинете нотариуса на столе стоял небольшой диктофон. Елена включила запись разговора, который Серджио вёл с подрядчиком за два дня до появления Марты в спальне.

Из динамика прозвучал его голос:

— Сначала сделайте вид, что ремонт нужен для матери. Потом мы покажем покупателю дом без Апрель. Она подпишет, если сказать, что это обычная доверенность.

В комнате стало тихо.

Серджио смотрел на диктофон.

— Я не помню, чтобы говорил это.

— Это ваш голос, — сказала Елена.

— Запись могла быть изменена.

Адвокат медленно снял очки.

— Серджио, я сам попросил включить запись. И после этого больше не представляю ваши интересы.

Серджио повернулся к нему.

— Вы не можете бросить меня сейчас.

— Могу. И уже сделал это.

Тогда Серджио впервые услышал себя со стороны. Не как мужа, который просит помощи. Не как человека, которого загнали в угол. А как того, кто спокойно обсуждает продажу дома собственной жены.

Он опустился на стул.

Марта плакала в коридоре, но я не пошла к ней. Я больше не обязана была спасать её от последствий решений, которые она принимала вместе с моим мужем.

Через три недели суд временно запретил Серджио приближаться к вилле и распоряжаться моими счетами. Поддельный договор признали недействительным. Следствие продолжилось, потому что в деле были не только фальшивая подпись и попытка продажи, но и незаконная передача рабочих документов.

Марта продала машину, чтобы оплатить адвоката. Серджио переехал к двоюродному брату и несколько раз просил меня забрать заявление.

Я не забрала.

Не из мести.

Просто потому, что правда не должна зависеть от того, насколько убедительно человек плачет после того, как его поймали.

Вилла долго стояла закрытой. Когда я впервые вернулась туда одна, в главной спальне всё ещё висели бумажные отметки Марты. Одна была приклеена над выключателем, другая — возле шкафа.

Я сняла их и бросила в мусорное ведро.

На кровати осталась жёлтая рулетка. Я подняла её, свернула и положила в пустой ящик. Не выбросила. Мне нужно было помнить не предательство, а тот момент, когда я перестала его оправдывать.

Через два месяца я подала на развод.

Мой новый адвокат спросил:

— Вы уверены, что не хотите попытаться сохранить отношения?

— Я пыталась сохранить их одна, — ответила я. — Больше не буду.

Развод оформили ещё через несколько недель.

Никакого громкого финала не было. Не звучала музыка. Никто не аплодировал.

Я просто вышла из здания суда и впервые за долгое время не проверила телефон.

Вместо этого позвонила отцу.

— Хочешь пообедать?

— Конечно. Только выбери место, где подают хороший суп.

— Почему суп?

— Потому что после таких дней нужен обычный обед.

Он оказался прав.

Через четыре месяца я вернулась к работе и взяла новый проект — восстановление старого квартала в центре Пуэблы. По утрам я проверяла чертежи, днём ездила на объект, а вечером возвращалась в виллу и открывала все окна.

Я заменила замок.

Потом ещё один.

В саду посадила жасмин возле крыльца. По ночам он пах так сильно, что я просыпалась и улыбалась, не понимая почему.

Постепенно дом перестал казаться местом, которое у меня пытались отнять. Он снова стал просто домом.

Однажды в ноябре я сидела на кухне с отцом. Между нами лежал альбом со старыми фотографиями, а на холодильнике висел рисунок моей племянницы: квадратный дом, зелёное дерево и солнце с огромными лучами.

— Ты теперь счастлива? — спросил отец.

Я подумала.

— Я спокойна.

— Это лучше.

— Намного.

В тот же вечер пришло сообщение от Серджио.

«Я всё понял. Дай мне ещё один шанс. Я могу вернуть тебе всё».

Я прочитала его дважды.

Потом ответила:

«Мне не нужно, чтобы ты возвращал то, что никогда не было твоим. Береги себя. Больше мне не пиши».

Я заблокировала номер и положила телефон экраном вниз.

На следующий день выпал первый снег. Он лёг на дорожки сада, на крышу беседки и на старую деревянную лавку возле фонтана.