Сестра Эсперанса снова объявила о беременности за закрытыми стенами, но найденная у её кровати лента заставила меня побледнеть

В тот вечер сестра Эсперанса сказала, что снова беременна, и я впервые увидела страх в глазах женщины, которая три года называла невозможное чудом.

Мы стояли в маленькой комнате над прачечной. За окном лил ноябрьский дождь, по стеклу ползли длинные капли, а на подоконнике дрожал огонёк лампадки. У Эсперансы на руках спал младенец Мигель, завернутый в белое одеяло с вышитой по краю виноградной лозой. Рядом её старший сын, Анхель, сонно держался за складку монашеского одеяния.

— Мать, я уверена, — прошептала она. — Это началось неделю назад.

— Ты говорила врачу?

— Доктор Палома придёт утром.

— А ты сама… помнишь, чтобы кто-то входил сюда ночью?

Эсперанса подняла на меня глаза. Ей было двадцать семь, но в тот момент она казалась намного старше.

— Дверь запирается изнутри. Я каждую ночь слышу ключ в замке, но просыпаюсь уже после. Иногда у меня болит рука.

У меня похолодели пальцы.

В монастыре Святого Иеронима мужчины не появлялись годами. Ворота запирались на закате, ключ хранился у меня, а камеры смотрели на коридор, двор и единственный вход. Тем не менее Эсперанса беременела снова и снова. Первый раз она родила Анхеля, второй — Мигеля. Никто не видел рядом с ней мужчину. Никто не находил следов взлома.

Сёстры шептались, что это наказание или знамение. Я запрещала им произносить такие слова, но сама по ночам просыпалась от одного и того же вопроса: кто приходит к нам, пока мы спим?

— Ты должна была сказать мне сразу, — произнесла я.

— Я боялась, что вы решите, будто я лгу.

— Я никогда так не думала.

— Но все остальные думают.

Она прижала Мигеля к груди, и ребёнок тихо застонал. На его запястье болталась самодельная бирка из плотной бумаги. Я сама пришила её к ленте, чтобы не перепутать детей во время прививки. На ней были вышиты две красные точки — мой способ отмечать вещи Эсперансы.

Я наклонилась к ребёнку, поправляя край одеяла, и вдруг заметила у ножки кровати узкую полоску белого материала. Она прилипла к деревянной планке, словно её оторвали второпях.

Я подняла находку.

Это была медицинская лента. Свежая, ещё пахнущая спиртом.

— Где ты это взяла? — спросила Эсперанса.

— Не знаю.

Через час приехала доктор Палома. Она работала с монастырём больше десяти лет и знала каждую аптечную полку. Осмотрев ленту, врач сразу перестала улыбаться.

— Такая используется, когда закрепляют иглу после введения лекарства, — сказала она.

— Мне никто не ставил капельницу, — возразила Эсперанса.

Палома взяла её за руку. Под локтем виднелась маленькая красная точка.

— Это свежий след.

— Я ничего не помню.

Я почувствовала, как под рёбрами поднимается холод.

— Доктор, кто имеет доступ к лекарствам?

Палома посмотрела на меня слишком быстро.

— Только я и вы.

В эту секунду в коридоре щёлкнул замок. Все трое повернулись к двери. Она медленно приоткрылась, хотя ключ оставался у меня в ладони.

На пороге стояла чёрная папка, которой утром там не было. Палома наклонилась и протянула к ней руку…

ЧАСТЬ 2

Палома не успела коснуться папки. Я перехватила её запястье и сама подняла находку. Кожа у неё была холодной, а под ногтями виднелись тёмные следы земли.

— Вы откуда пришли? — спросила я.

— Из медицинской комнаты.

— Медицинская комната в другой стороне.

Она выдернула руку.

— Мать Каридад, вы превращаете обычную вещь в обвинение.

В коридоре пахло воском и мокрым камнем. За нашими спинами плакал Мигель, а Анхель прятал лицо в юбке Эсперансы. Я открыла папку. Внутри лежали три листа, испачканные водой, но печати на них сохранились.

Это были копии медицинских карт детей.

На каждой стояла одна и та же дата, указанная за несколько недель до рождения. И в каждой напротив графы о наблюдении имелась подпись доктора Паломы.

— Почему у вас есть эти копии? — спросила я.

— Потому что я врач.

— Вы не отвечаете.

— Тогда задайте вопрос правильно.

Эсперанса подошла ближе. Её босая ступня наступила на холодную плитку, и я заметила, как она вздрогнула.

— Что со мной происходит? — спросила она.

Палома отвела взгляд.

— У тебя редкое нарушение памяти. Возможно, ты сама не осознаёшь некоторых событий.

— Я не забываю беременность.

— Но можешь забывать то, что ей предшествует.

Я услышала собственное дыхание. Внутри поднималась злость, но поверх неё лежал другой страх: если Палома говорила правду, Эсперанса могла быть не только жертвой, но и невольной участницей чего-то, чего не понимала.

В десять вечера я заперла медицинскую комнату и забрала ключ. Потом проверила камеры. Запись за последние шесть ночей обрывалась ровно в два часа семнадцать минут. На экране появлялся белый шум, а затем изображение возвращалось через двадцать две минуты.

— Камеры не ломаются по расписанию, — сказал сторож Хулиан, когда я вызвала его в комнату наблюдения.

— Кто устанавливал систему?

— Доктор Палома привезла оборудование.

— И кто умеет его отключать?

Он замолчал.

— Мать, я не хочу проблем.

— Проблемы уже спят в детской.

Он опустил голову и достал из кармана маленький медный ключ.

— Несколько месяцев назад я видел свет в подвале после полуночи. Думал, Палома проверяет лекарства.

— Почему не сказал?

— Потому что на следующий день исчезла моя сестра Инес. Она работала здесь прачкой.

Имя Инес ударило меня сильнее, чем я ожидала. Два года назад сестра Инес якобы уехала лечить сердце. Так сказала Палома. Я подписала разрешение на её отъезд, не задав ни одного вопроса.

Ночью мы с Хулианом спустились в подвал. У дальней стены стоял металлический шкаф, прикрытый мешками с мукой. Замок был новый. На дверце я увидела царапину в виде трёх коротких линий.

— Это знак Инес, — прошептал Хулиан. — Она так помечала свои ящики.

Я вставила медный ключ. Он подошёл.

Внутри лежали коробки с лекарствами, несколько пустых ампул и старый кассетный магнитофон. На нём была наклеена бумажка с датой завтрашнего дня.

— Включать? — спросил Хулиан.

— Да.

Из динамика сначала донёсся треск. Затем голос Эсперансы, сонный и слабый:

— Я согласна. Только не забирайте ребёнка.

Следом раздался голос мужчины.

— Ты сама просила помочь. Никто никогда не узнает.

Я посмотрела на Хулиана. Он побледнел.

Запись продолжалась, но вдруг за стеной послышался тяжёлый удар. Мы обернулись. Каменная плита в углу медленно отъехала, открывая узкий проход. Из темноты потянуло сыростью и чем-то сладковато-гнилым.

Хулиан прошептал:

— Там раньше была часовня.

Я взяла фонарь и шагнула внутрь. На полу лежала детская лента с двумя красными точками — точно такая, какую я пришила к одежде Мигеля. А рядом виднелся край деревянного ящика, похожего на маленький гроб.

Из глубины прохода донёсся приглушённый звон телефона.

Я подняла крышку ящика, но в этот момент за моей спиной щёлкнул затвор, и голос доктора Паломы произнёс:

— Мать Каридад, вы всё-таки нашли это место…

ЧАСТЬ 3

Я медленно обернулась. Палома стояла у входа в проход, держа в руке старый револьвер. На её белом халате блестели капли дождя, а за плечом темнел силуэт настоятельницы Марии, которую я считала спящей в своей келье.

Хулиан поднял руки.

— Не трогайте её, — сказал он.

— Замолчите, — ответила Палома. — Вы и так слишком много видели.

Я посмотрела на маленький деревянный ящик. Крышка была приоткрыта, и изнутри торчал уголок фотографии. Я потянула её двумя пальцами.

На снимке стояла сестра Инес. Живая, уставшая, с теми же тремя короткими линиями, вышитыми на фартуке. Позади неё виднелась эта самая подземная часовня.

— Она не уезжала, — сказала я.

Мария закрыла глаза.

— Инес узнала правду.

— Где она сейчас?

Палома усмехнулась, но оружие в её руке дрогнуло.

— В ящике нет тела, если вы об этом думаете. Там документы.

Она ногой распахнула крышку. Внутри лежали медицинские папки, ампулы и металлическая коробка с печатью клиники «Надежда».

Я открыла коробку. Там хранились стеклянные пробирки с номерами и три подписанных согласия на перенос эмбрионов. В графе пациентки стояло имя Эсперансы.

— Я никогда этого не подписывала, — прошептала она, появившись в коридоре. Не знаю, как ей удалось выбраться из комнаты. На руках она держала Мигеля.

Палома направила оружие на неё.

— Ты подписывала всё, когда была под действием успокоительного.

— Вы усыпляли меня?

— Я спасала детей.

— От кого?

Мария заговорила тихо:

— От тех, кто хотел закрыть приют. За каждого ребёнка клиника платила. Эсперанса стала удобной оболочкой. Её беременность объясняли чудом, а деньги уходили через счета монастыря.

Я почувствовала, как земля будто провалилась под ногами.

— Вы продавали детей?

— Нет, — резко ответила Палома. — Я передавала их семьям, которые не могли иметь детей.

— Без согласия матери.

Она молчала.

Я достала из кармана телефон, который всё это время держала включённым. Красный огонёк записи отражался в металлической коробке.

— Теперь с этим разберутся не только стены монастыря.

Палома бросилась ко мне. Хулиан перехватил её руку, револьвер упал на пол. Мария вскрикнула, а Эсперанса прижала Мигеля к груди.

В этот момент из старого магнитофона снова донёсся голос мужчины:

— Если последний ребёнок родится с меткой, заберите его сразу. Он докажет, что все дети принадлежат нам.

На записи раздался второй голос. Я узнала его мгновенно.

Это был голос моего покойного брата Рафаэля, который много лет назад основал клинику «Надежда».

Палома закрыла лицо руками.

— Он умер до рождения Мигеля, — прошептала я.

— Запись старая, — сказала Мария. — Рафаэль планировал это ещё до того, как ты стала настоятельницей.

Эсперанса вдруг вскрикнула. Мигель задвигался у неё на руках, и одеяло сползло. На пятке ребёнка была тёмная отметина, похожая на маленький полумесяц. Под ней — тонкий шрам от медицинской иглы.

Я вспомнила слова на записи: если последний ребёнок родится с меткой.

В ту же секунду у меня зазвонил телефон. На экране высветился неизвестный номер.

— Не отвечайте, — прошептала Палома.

Я нажала кнопку.

Мужской голос сказал:

— Мать Каридад, если вы хотите, чтобы Эсперанса и дети остались живы, принесите коробку в старую часовню до рассвета. И не вздумайте обращаться в полицию…