ЧАСТЬ 4

— Кто? — спросила я.

Рауль не ответил сразу.

Он перечитал страницу, затем посмотрел на Матео.

— Ваш управляющий, Эстебан Рохас.

У меня внутри всё похолодело.

Эстебан работал в судоверфи двадцать два года. Он знал, где хранятся ключи, какие счета подписывает бухгалтер и когда я приезжаю одна. В детстве он приносил нам с Матео апельсины на пристань. После смерти родителей именно он убедил меня не продавать предприятие.

И всё это время мог быть человеком, который открывал Диего двери.

— Он сейчас там? — спросила я.

— По данным телефона, — ответил Рауль, — он как раз направляется в ваш кабинет.

Телефон Диего зазвонил на столе.

На экране высветилось имя Эстебана.

Диего дёрнулся к аппарату, но полицейский перехватил его руку.

— Не отвечайте, — сказал Рауль.

— Вы не понимаете! Если он узнает, что документы у вас, он уничтожит всё!

— Поэтому мы дадим ему поверить, что он успел.

Через десять минут Рауль позвонил в судоверфь с моего телефона. Я сидела рядом и слушала, как он говорит спокойным голосом:

— Эстебан, Валерия жива. Диего задержан. Но часть документов уничтожена. Нам нужна ваша помощь.

В трубке повисла пауза.

Потом Эстебан спросил:

— А папка с оригиналами?

Рауль нажал кнопку записи.

— Какая папка?

— Та, которую Диего должен был забрать после аварии.

Я закрыла глаза.

Он сам выдал себя.

Полиция приехала в судоверфь через двадцать минут. Эстебана нашли в моём кабинете возле сейфа. В его руке был канцелярский нож, а на столе лежали документы о передаче имущества.

— Валерия, послушай меня, — сказал он, когда его вывели на улицу. — Я только выполнял указания. Твой отец сам подписал бумаги.

Матео достал из папки старую аудиозапись.

— Он не подписывал. Он отказался.

Рауль включил запись прямо на крыльце. Сначала раздался голос нашего отца, хриплый и усталый:

— Я не отдам судоверфь людям, которые крадут у рабочих.

Потом голос отца Диего:

— Тогда твои дети останутся без родителей.

Я услышала скрип стула, тяжёлое дыхание и удар, после которого запись оборвалась.

Эстебан опустил голову.

Через два дня врачи подтвердили: мои печень и кровь повреждены, но если лечение начать немедленно, я восстановлюсь. Препарат действительно добавляли в молоко. Диего хранил его в пустой банке из-под корицы, за дальней стенкой кухонного шкафа.

Я долго не могла смотреть на молоко.

Даже запах корицы вызывал тошноту.

Диего пытался вернуть контроль привычными способами. Он звонил адвокату, бухгалтеру, нотариусу. Но адвокат отказался его защищать, когда увидел записи и финансовые переводы.

— Я не буду подписывать ни одного документа, — сказал тот ему в комнате для свиданий. — Вы лгали даже мне.

— Я платил тебе, чтобы ты молчал!

— А теперь ваши слова слышат все.

Особенно тяжело Диего было услышать собственный голос на заседании. Судья попросил включить запись полностью. Он сидел за стеклом, скрестив руки, пока из динамика звучало: «Через неделю она станет моей».

Он поднял голову.

— Вы вырвали эту фразу из разговора.

Рауль ответил:

— Остальную часть разговора произнесли вы. Мы ничего не добавляли.

Диего слушал самого себя и впервые не мог перебить.

Когда объявили решение суда, я не почувствовала радости. Только усталость. Диего получил длительный срок за покушение на убийство, отравление и участие в гибели моих родителей. Эстебан тоже был осуждён. Камилла заключила соглашение со следствием. Анализ подтвердил, что ребёнок был не от Диего, и она призналась: он обещал ей деньги за помощь.

Она передала мне короткую записку.

«Я знала, что он жестокий. Но не знала, что он способен на это».

Я не ответила.

Не из злости.

Просто больше не хотела быть человеком, который спасает других от последствий их выбора.

В моём кабинете долго стояло пустое кресло Диего. Однажды я вынесла его на пристань и оставила под дождём. На спинке кресла зацепилась моя старая медная заколка в форме якоря — та самая, которую я носила в день свадьбы и потеряла во время падения в реку.

Я подняла её, вытерла рукавом и положила в ящик.

Через четыре месяца судоверфь снова заработала.

Матео больше не скрывал, что ходит. Сначала он передвигался неуверенно, держась за перила. Потом начал сам встречать рабочих у ворот. Иногда его ноги дрожали, и тогда я молча протягивала ему руку.

— Не смотри на меня так, — говорил он.

— Как?

— Будто я сейчас снова исчезну.

— Я просто учусь доверять тебе заново.

— А себе?

Я посмотрела на воду за его плечом.

— Себе я учусь дольше.

По вечерам я проверяла документы лично. Не потому, что боялась каждого человека, а потому, что теперь знала цену закрытым глазам. В кухне больше не было банок из-под корицы. Я заменила их стеклянными контейнерами и повесила на стену расписание лекарств.

Первый снег выпал в декабре.

Мы с Матео сидели на пристани и смотрели, как белые хлопья тают на тёмных досках. Рядом лежал рисунок, который прислала мне маленькая дочь Камиллы. На нём были две фигуры, стоящие возле большой синей реки, а над ними — жёлтый дом с открытой дверью.

На обороте детской рукой было написано: «Здесь никто не тонет».

Я долго держала рисунок в руках.

Потом положила его в рамку у себя в кабинете.

Через полгода пришло сообщение от Диего. Одно-единственное.

«Я многое понял. Дай мне возможность поговорить. Ты ведь не хочешь, чтобы наша история закончилась так».

Я перечитала его трижды.

Раньше я бы ответила. Объяснила. Попросила врача, адвоката, кого-нибудь ещё найти в его словах человека, которого когда-то любила.

Теперь я просто написала:

«Она закончилась в тот момент, когда ты вышел из машины и оставил нас умирать».

Я не заблокировала его сразу. Сначала положила телефон экраном вниз и вышла на пристань.

Ветер шёл с реки.

На деревянной доске лежала моя медная заколка в форме якоря. Я прикрепила её к воротнику рабочего пальто, как делала до свадьбы.