ЧАСТЬ 4 — Я вернулся домой раньше срока и увидел, как жена моет чужую посуду, а после моего вопроса мать перестала улыбаться

ЧАСТЬ 4

— Он не имеет права, — сказал я.

Марта не отвела взгляда.

— Если договор настоящий, право собственности уже перешло. Но если деньги получены мошенническим путём, сделку можно оспорить.

— А если Тереса успела вывести деньги?

— Тогда мы будем искать не только дом.

В девять сорок утра следователь Ортега позвонил из кабинета нотариуса. Тереса не отвечала. Рената отключила телефон. Через час банк подтвердил: с главного счёта деньги ушли на четыре разных направления, а затем часть вернулась на счёт компании Виктора Саласа.

Я почувствовал не злость, а странную пустоту.

Они торопились.

Словно знали, что время закончилось.

Мы вернулись к дому вместе с полицейскими. Тереса стояла у ворот в том самом светлом платье, в котором принимала гостей. Рядом Рената держала чемодан.

— Ты привёл полицию к собственной матери? — спросила Тереса.

— Ты продала дом, который тебе не принадлежал.

— У меня была доверенность.

— На оплату счетов. Не на кражу.

Она повернулась к Ортеге.

— Он психически нестабилен. Он только что вернулся из пустыни и ничего не понимает.

Следователь спокойно показал ей постановление.

— Госпожа Тереса, отойдите от ворот.

— Вы не понимаете, с кем говорите.

— Понимаю. Поэтому и пришёл с постановлением.

У Тересы задрожали руки.

В доме полицейские нашли папку с поддельными соглашениями, запасной телефон Люсии, её банковскую карту и металлическую коробку с чеками. В нижнем ящике кабинета лежал договор продажи дома.

Виктор Салас приехал через двадцать минут.

Он вышел из чёрного автомобиля в дорогом костюме и сразу направился ко мне.

— Вы должны покинуть помещение, — сказал он. — Я законный покупатель.

— Покупатель, который перевёл деньги человеку, не имевшему права продавать дом.

— Меня это не касается.

Марта открыла папку.

— Касается. В договоре указано, что вы знали о доверенности и лично присутствовали при её подписании.

Виктор побледнел.

— Я ничего не подделывал.

— Но вы видели оригинал доверенности, — сказала она. — И видели, что она не содержит права продажи недвижимости.

Он повернулся к Тересе.

— Вы сказали, что всё законно.

— Так и было! — выкрикнула она. — Адриан сам передал мне всё имущество.

Ортега включил запись на планшете.

Из динамика раздался голос Тересы:

— Сначала продадим дом, потом переведём остаток. Адриан вернётся слишком поздно.

На несколько секунд никто не двигался.

Тереса услышала собственные слова со стороны. Её лицо изменилось. Она медленно опустила голову, словно впервые поняла, что голос в записи принадлежит не злой женщине из чужого рассказа, а ей самой.

— Вы записывали меня? — прошептала она.

— Нет, — ответил Ортега. — Записывали камеры банка.

Рената заплакала.

— Мама, скажи им, что мы всё вернём.

— Замолчи.

— Ты обещала, что он ничего не узнает.

Тереса резко повернулась к ней.

— Я делала это ради тебя.

— Нет, — сказала Рената. — Ты делала это потому, что хотела всё себе.

Эта фраза прозвучала тише всех, но именно после неё мать перестала спорить.

Их не увезли в наручниках в тот же день. Следователь оформил задержание, адвокат добился подписки о невыезде, а суд временно заморозил счета и недвижимость. Но уже через неделю стало ясно: договор с Виктором аннулирован, дом возвращён под арест, а деньги найдены на счетах компаний-посредников.

Моя адвокат Елена отказалась от гонорара за первый месяц.

— Я беру дело, потому что ваша жена могла погибнуть из-за чужой жадности, — сказала она. — Деньги потом.

— Я заплачу вам всё.

— Знаю. Но сейчас оплатите лечение Люсии.

В клинике Люсии сделали операцию через четыре дня. Я сидел возле палаты и смотрел на дверную ручку, пока не понял, что всё это время держу в кулаке её жёлтый платок с коричневыми птицами.

Когда она проснулась, первое, что спросила, было не о матери.

— Дом вернули?

— Да.

— А деньги?

— Большую часть. Остальное взыщут через суд.

Она закрыла глаза.

— Я не хочу больше жить там.

— Не будем.

Через две недели мы сняли небольшую квартиру в Гвадалахаре, рядом с онкологической клиникой. Там не было фонтана, новой террасы и дорогих пальм. Зато в окне по утрам пели птицы, а у Люсии впервые за месяцы появилась полка только для её вещей.

Дом Тереса потеряла не сразу. Сначала суд признал сделку недействительной, потом арестовал её счета и автомобиль. Рената заключила соглашение со следствием и вернула часть денег, которые потратила на ресторан и поездки. Тересе пришлось продать украшения.

Я не радовался этому.

Я просто перестал спасать их от последствий.

Однажды адвокат включила на заседании ту самую запись из клиники. В зале было жарко, и вентилятор над нами скрипел на каждом обороте.

— Не принимайте её без моего разрешения, — сказала на записи Тереса. — У неё нет денег, а сын ничего не должен знать.

Я услышал эти слова снова и понял, что больше не хочу спорить с ними в своей голове. Моя мать говорила их сама. Рената сама забрала телефон. Они сами закрыли перед Люсией дверь.

Люсия сидела рядом и держала меня за руку.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Теперь да.

— Ты не обязан быть сильным всё время.

— Я знаю.

В тот вечер мы вернулись в квартиру. Люсия долго стояла у пустой стены в спальне, где мы собирались повесить свадебную фотографию.

— Почему ты не повесил её? — спросила она.

— Я боялся, что ты не захочешь смотреть назад.

— Я хочу помнить не дом. А нас.

Мы повесили фотографию на следующий день.

Весной волосы Люсии начали отрастать. Сначала мягким пушком, потом короткими тёмными прядями. Она сама выбрала новую работу в библиотеке при клинике и стала вести записи для женщин, которые боялись идти на обследование.

Я устроился инженером в городе и впервые за шесть лет стал возвращаться домой до наступления темноты. По вечерам мы готовили суп, спорили о музыке и складывали чеки в одну папку — теперь уже без чужих рук.

Через четыре месяца пришло сообщение от Тересы.

«Я всё поняла. Приезжай один. Мы можем начать сначала. Я твоя мать».

Я перечитал его три раза.

Потом ответил:

«Я не приеду. Я желаю тебе пройти лечение и принять ответственность за свои решения. Но больше я не буду отдавать тебе свою жизнь».

Люсия сидела напротив у окна и рисовала в блокноте маленькие коричневые птицы.

— Тебе стало легче? — спросила она.

— Да.

— Почему?

Я достал из ящика жёлтый платок. После операции Люсия не носила его, но не хотела выбрасывать. На ткани остались почти незаметные следы от воды, которой она мыла чужие подносы в тот день.

Я аккуратно сложил платок и положил его рядом с её рисунком.

За окном пошёл первый снег. Он ложился на подоконник, таял и превращался в прозрачные капли.

Люсия коснулась моей руки.

— Дом — это не стены, Адриан.

— Теперь я знаю.

Я посмотрел на жёлтые птицы на ткани, на её короткие отрастающие волосы и на свет, который впервые не нужно было заслуживать.

Платок больше не скрывал боль.

Он напоминал, что она пережила её.