ЧАСТЬ 4

— Он не может ничего изъять, — сказал Барретт.

Мы стояли в комнате охраны, куда меня отвели после задержания Виктора. За стеклом мигали красные огни машины полиции. В коридоре пахло горячим пластиком и крепким кофе.

— Если отец Лиама действительно подписал запрос, больница обязана его рассмотреть, — ответил охранник.

— А если это не его отец? — спросила я.

Барретт посмотрел на меня.

— Лиам предупреждал и об этом.

Дверь открылась.

Вошёл пожилой мужчина в мокром пальто. Он держал трость, но ступал уверенно. Я никогда не видела его раньше. Лиам говорил, что отец умер, когда он был подростком, и поэтому мужчина передо мной казался невозможной ошибкой.

— Я Генри Миллер, — сказал он. — Отец Лиама.

У меня похолодели пальцы.

— Лиам говорил, что вы умерли.

— Для него я умер в тот день, когда отказался признать его матерью своего ребёнка.

Барретт положил перед ним папку.

— Нам нужно установить вашу личность.

Генри достал паспорт, свидетельство о рождении и старую фотографию. На фотографии Лиаму было лет десять. Он стоял рядом с матерью, а за его плечом виднелся тот же шрам у левой брови, который я целовала перед сном.

— Я не приехал за его бумагами, — сказал Генри.

— Тогда зачем?

Он посмотрел на меня.

— Чтобы предупредить: Виктор звонил мне три недели назад. Сказал, что Лиам умер и оставил вас без защиты. Предложил деньги, если я подпишу запрос.

— Почему вы согласились?

— Я не согласился. Я приехал узнать, что он скрывает.

На столе завибрировал телефон Барретта. На экране высветился номер адвокатской конторы.

— Это госпожа Рид, адвокат Лиама, — сказал он.

— Ответьте.

Барретт включил громкую связь.

— Анна? — раздался женский голос. — Мне сообщили о задержании Виктора. Я уже направила в полицию оригиналы финансовых документов. Но есть ещё одна проблема.

— Какая? — спросила я.

— Виктор успел подать заявление о недействительности завещания. Он утверждает, что Лиам был недееспособен и подписал всё под давлением.

Я закрыла глаза.

Снова давление. Снова попытка вырвать у меня землю из-под ног.

— У нас есть запись, — сказала я.

— Запись важна, но недостаточна. Нужны свидетели и медицинское заключение.

Барретт выпрямился.

— Я подпишу заключение. Лиам сохранял ясность сознания до самого конца.

— А его отец подтвердит личность и историю болезни, — добавила я.

Генри медленно кивнул.

— Я подтвержу всё, что знаю.

— Тогда приезжайте в мой офис утром, — сказала госпожа Рид. — И возьмите письмо.

Я посмотрела на конверт.

— Я думала, это всё.

— Лиам оставил ещё один файл. Он просил открыть его только после того, как Виктора задержат.

У меня пересохло во рту.

— Где он?

— В сейфе нотариуса. Я уже еду туда.

После звонка Барретт достал диктофон.

— Есть ещё кое-что, — сказал он.

— Запись уже закончилась.

— Не совсем.

Он перемотал плёнку. Послышался шум, затем голос Виктора, теперь уже без маски для записи.

— Если ты не подпишешь бумаги, я сделаю так, что Анна потеряет ребёнка.

Я застыла.

Виктор говорил сам. Его голос был грубым, раздражённым, живым. Я услышала собственное имя и поняла, что всё это время он пытался заставить Лиама подписать документы страхом за нас.

— Ты не посмеешь, — ответил Лиам.

— У меня есть люди в клинике. Я могу сообщить, будто ты опасна для ребёнка. Тебя отправят под наблюдение, а пока наследство перейдёт под контроль суда.

— Ты больной человек.

— Нет. Я единственный, кто понимает, как работает этот мир.

Я нажала кнопку остановки.

В комнате стало тихо.

— Он угрожал мне, когда я была беременна, — прошептала я.

Барретт положил руку на стол рядом с моей.

— Теперь он услышит это от других.

Через два часа мы сидели в кабинете нотариуса. За окном начинался рассвет. Небо было бледным, а на стекле дрожали капли дождя.

Госпожа Рид достала из сейфа маленькую деревянную коробку. Внутри лежал второй конверт и короткая записка.

Я развернула её.

«Анна, если ты дошла до этого места, значит, ты уже узнала достаточно. Но я оставил последний документ не для войны. Я хочу, чтобы ты не тратила жизнь на доказательство того, что я любил тебя. Это и так правда».

Второй документ оказался распоряжением о создании фонда для детей, ожидающих пересадки органов. Лиам перечислил туда часть своих накоплений и попросил назвать фонд именем нашей дочери, если я когда-нибудь соглашусь.

Я плакала молча.

Не от боли.

От того, что даже умирая, он думал о чьём-то будущем.

Виктору предъявили обвинение в мошенничестве, угрозах и подделке документов. Суд признал распоряжение Лиама действительным. Компания была передана под независимое управление, а украденные деньги вернули на счета. Виктор получил срок, но я ни разу не почувствовала радости от этого.

На первом заседании ему включили запись.

Он сидел напротив меня, уже без дорогого пальто, без уверенной улыбки, без людей, которые раньше открывали перед ним двери.

Когда из динамика прозвучало: «Я могу сделать так, что Анна потеряет ребёнка», Виктор поднял голову.

Он услышал себя.

По-настоящему.

Его лицо стало серым.

— Я был зол, — сказал он после заседания.

— Вы были жестоки.

— Я хотел вернуть своё.

— Вы хотели забрать чужое.

Он посмотрел на меня через стекло.

— Лиам всё равно умер.

Я почувствовала, как внутри поднимается старая боль, но теперь она не управляла мной.

— Да, — ответила я. — Но он успел выбрать, кем останется после смерти. А вы — нет.

Дома я впервые вошла в детскую одна.

Кроватка всё ещё стояла у окна. На полке лежала маленькая вязаная шапочка, которую я купила в тот дождливый вечер. На ней был вышит крошечный жёлтый полумесяц. Лиам смеялся, когда увидел её.

— Наша дочь будет похожа на ночь, — сказал он.

— Почему?

— Потому что после самой тёмной ночи всегда приходит утро.

Я взяла шапочку в руки и прижала к лицу.

В комнате не было его голоса.

Только тихо тикали часы.

Через три дня родилась Мия.

Она появилась на свет рано утром, когда за окнами больницы шёл первый снег. Я была измучена, но не позволила медсестре унести её сразу. Держала дочь на груди и смотрела на тонкие пальцы, которые сжимались во сне.

— У неё твои глаза, — прошептала я Лиаму, хотя его рядом не было.

Генри пришёл через неделю. Он принёс старую фотографию сына и долго стоял у двери, не решаясь войти.

— Можно мне её увидеть?

— Конечно.

Он взял Мию на руки и заплакал так тихо, будто боялся потревожить её сон.

— Лиам успел стать лучше меня, — сказал он.

— Он стал собой.

Через месяц я переехала в небольшой город у реки. Продала большой дом, который Виктор пытался отнять, и сняла светлую квартиру над пекарней. По утрам пахло корицей, Мия просыпалась от звона посуды, а я начала работать в центре помощи семьям, ожидающим пересадки.

На стене у меня висела фотография Лиама. Не последняя, больничная, а та, где он держит отвёртку зубами и делает вид, что умеет собирать кроватку.

Каждую субботу я относила в фонд деньги, которые оставил Лиам. Иногда туда приходили родители, измученные ожиданием. Я не обещала им чудес.

Я просто садилась рядом.

И слушала.

Когда Мие исполнилось пять месяцев, она впервые рассмеялась, увидев на окне снег. Я подняла её на руки, и она потянулась к белым хлопьям ладонью.

— Папа хотел бы это увидеть, — сказала я.

— Папа, — повторила она, ещё не понимая смысла.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

В тот вечер пришло сообщение от Виктора. Его адвокат переслал его мне после очередной попытки обжаловать решение.

«Анна, мы могли бы всё исправить. Я верну часть денег. Скажи, что тебе нужно. Только убери запись».

Я долго смотрела на экран.

Потом написала один ответ: