ЧАСТЬ 4 — Меня вычеркнули из всех больниц после одной ночной смены, но когда раненый пациент назвал моё имя, секретарь побледнел

ЧАСТЬ 4

В ту же секунду в окне погас последний свет порта, и Доминик понял, что враг уже вошёл в его дом.

Лео закрыл ставни.

— Сколько человек? — спросил Доминик.

— Достаточно, чтобы не спрашивать разрешения.

Телефон в моей руке продолжал шипеть.

— Нора, ты слышишь? — повторил голос бывшего заведующего. — Запись находится в архиве. Если они доберутся до неё раньше тебя, всё исчезнет.

— Кто говорит?

— Мередит. Я была ночной дежурной в ту смену. Я видела, кто забрал журнал.

Связь оборвалась.

Доминик посмотрел на меня.

— Ты останешься наверху.

— Нет.

— Это не просьба.

— А я не пациентка, которую можно запереть в палате.

Он хотел ответить, но пошатнулся. Я подхватила его под локоть.

— Сначала выживите, потом командуйте.

Внизу разбилось стекло.

Лео достал второй пистолет и передал Доминику бронежилет.

— Я отвезу Нору через старый тоннель.

— Она не уйдёт.

— Я тоже не собиралась, — сказала я.

Доминик посмотрел на меня слишком долго.

Потом кивнул.

Мы спустились по чёрной лестнице. Под подошвами хрустели осколки. В воздухе пахло мокрым камнем и порохом. На кухне горела только маленькая лампа над раковиной, и в её жёлтом свете моё деревянное украшение на сумке казалось почти детским.

— Спрячь жетон, — сказал Доминик.

— Почему?

— Люди, которые убили Элиаса, знают о цифре семь.

Я сняла жетон и сжала его в кулаке.

Мы добрались до старого винного погреба. За стеллажом Лео открыл потайную дверь. В тоннеле гудел генератор.

— У меня вопрос, — сказала я.

— Только один? — Доминик попытался усмехнуться.

— Почему вы не сообщили полиции сразу?

— Потому что половина полиции получала деньги от тех, кто заказал моего брата.

— А другая половина?

— Ждала доказательств.

— Теперь они есть.

— Теперь они есть у нас.

В конце тоннеля стояла машина. В этот момент сверху раздалась серия выстрелов. Доминик резко повернулся, хотя боль заставила его согнуться.

— Лео, запирай дверь.

— А вы?

— Я останусь.

Я схватила его за руку.

— Вы едва стоите.

— Но стою.

— Глупость не равна храбрости.

— В моём положении иногда равна.

Я достала из сумки бинт и затянула повязку ещё сильнее.

— Тогда слушайте меня. Вы не герой. Вы пациент с заражённой раной, который сейчас потеряет сознание, если будет размахивать оружием.

Он посмотрел на мои пальцы.

— Ты всегда говоришь людям неприятную правду?

— Только тем, кого не хочу видеть мёртвыми.

Впервые за ночь Доминик не нашёл ответа.

Мы вышли к складам через двадцать минут. Там нас ждали сотрудники службы безопасности и двое федеральных следователей, которым Лео заранее передал копии записей. Оказалось, он отправил их ещё до того, как позвонил мне.

Вейл пытался бежать, но его задержали у ворот. Следом арестовали Марко Дзанетти и троих членов совета Росси, которые годами отмывали деньги через портовые компании.

Доминик сидел на складском ящике, пока врач зашивал ему плечо.

— Мне нужно, чтобы вы подписали показания, — сказал следователь.

— Подпишу.

— И передали все финансовые документы.

Доминик посмотрел на Лео.

— Передай.

— Вы понимаете, что после этого потеряете часть компании?

— Я уже потерял брата. Остальное можно считать бухгалтерией.

Через два дня я снова оказалась в больнице Святого Иуды.

На этот раз не как обвиняемая.

Меня провели в маленькую комнату для допросов. На столе стоял магнитофон. Следователь нажал кнопку.

Из динамика раздался мой собственный голос, записанный в ту ночь:

— Пакет крови заменён. Доктор Вейл, остановитесь. Я не подпишу ложный протокол.

Потом послышался голос Вейла:

— Если хочешь сохранить работу, подпишешь.

— А если не хочу?

— Тогда никто в этом городе тебя больше не наймёт.

Я слушала себя со стороны и впервые поняла, насколько испуганной была тогда. Но вместе со страхом в голосе слышалась твёрдость.

Следователь остановил запись.

— Вы понимаете, что это полностью снимает с вас обвинения?

Я кивнула.

— Я понимаю, что мне не вернули четыре года.

Он не стал спорить.

В тот же вечер директор больницы позвонил мне сам.

— Нора, мы готовы публично исправить запись.

— Вы готовы, потому что вас заставили.

— Важно, что исправим.

— Важно, что вы больше не сможете назвать это моей ошибкой.

Я повесила трубку.

Доминик выписался через неделю. Он не вернулся в поместье. Все комнаты там напоминали ему о людях, которым он позволил стоять рядом слишком долго.

Я пришла забрать свою медицинскую сумку.

В спальне было пусто. Кровать разобрали, книги убрали, тяжёлые шторы сняли. На подоконнике осталась только фотография Элиаса — молодой, улыбающийся, с серебряным медальоном на шее.

Рядом лежал мой деревянный жетон с цифрой семь.

Я подняла его.

— Он хранил второй такой, — сказал Доминик.

— Где?

— В кармане куртки. Я нашёл его после похорон.

Он протянул мне маленький обугленный кусочек дерева.

На нём была выжжена цифра восемь.

— Он хотел однажды пошутить, что мы оба работаем в одном отделении, — сказал Доминик. — Семь и восемь.

Я сжала жетоны в ладони.

— Он был напуган?

— Да.

— А вы?

Доминик посмотрел в окно.

— Я тоже. Просто слишком поздно это понял.

Через три месяца я переехала в соседний город и устроилась в небольшую клинику у реки. Там никто не знал, что я «сложная». Знали только, что я умею остановить кровь, успокоить ребёнка и спорить с врачом, если он собирается сделать глупость.

Каждое утро я открывала окно в процедурной. Внизу продавец ставил на прилавок корзину с тёплыми булочками. По средам приходил мальчик по имени Томас, чтобы менять повязку на колене.

— Вы правда лечили самого опасного человека в городе? — спросил он однажды.

— Я лечила человека, которому было больно.

— Он был страшный?

Я вспомнила его взгляд, голос и то, как он впервые позволил мне коснуться раны.

— Иногда.

— А вы боялись?

— Иногда.

Томас подумал.

— Значит, смелые тоже боятся?

— Особенно смелые.

Он нарисовал для меня дом, реку и двух человечков с деревянными жетонами на груди. Я прикрепила рисунок к холодильнику в своей маленькой квартире.

Зимой выпал первый снег.

Я возвращалась с работы, когда увидела у двери конверт. Не серый и не белый — плотный кремовый, с неровной печатью нотариуса.

Внутри лежала записка от Доминика.

«Я продал поместье. Деньги отдал фонду имени Элиаса. Если ты когда-нибудь захочешь поговорить, я буду в доме у реки. Если нет — я пойму».

Ни просьб.

Ни обещаний.

Только адрес и короткая приписка:

«Ты была права. Я не умел отличать приказ от страха».

Я сложила записку и убрала в ящик.

Не потому, что ненавидела его.

А потому, что впервые моя жизнь не зависела от того, вернётся ли кто-то, кто однажды уже причинил мне боль.

Через неделю пришло ещё одно сообщение.

«Нора, Элиас говорил, что ты всегда носила жетон номер семь. Я нашёл его настоящее имя в старом списке сотрудников. Он записал тебя как человека, которому доверяет».

Я долго смотрела на экран.

Потом ответила:

«Передайте фонду всё, что осталось от него. Мне ничего не нужно».

Доминик перезвонил через минуту.

Я не взяла трубку.

Он больше не звонил.

Весной Томас снова пришёл в клинику. Его колено зажило, а на шее висел самодельный деревянный жетон с криво выжженной цифрой семь.

— Это вам, — сказал он. — Чтобы вы не забывали, что спасаете людей.

Я прикрепила его к молнии медицинской сумки рядом со старым жетоном.

Когда вечером закрывала кабинет, за окном шёл мелкий дождь. Такой же, как в ту ночь, когда я впервые вошла в спальню Доминика Росси и думала, что мне нечего терять.

Оказалось, я ошибалась.

Я могла потерять страх.

И это было первым, что я не захотела вернуть.

На сумке тихо стукнули друг о друга два деревянных жетона.

Семь и восемь.

Я закрыла дверь и пошла домой.