ЧАСТЬ 4 — Я согласился стать фиктивным женихом умирающей миллиардерши, но после утечки нашего договора её адвокат перестал улыбаться

ЧАСТЬ 4

Я не помню, как выбежал из архива.

Помню только, что Рената кричала мне вслед, Елена звонила в полицию, а серебряная заколка-комета больно впивалась мне в ладонь. Я сорвал её с платка, когда Рената споткнулась, и машинально сжал в кулаке.

— Даниил, не езжай один! — крикнула Елена.

— Это моя дочь!

— Именно поэтому не позволяй им заставить тебя действовать вслепую!

На парковке меня уже ждал полицейский автомобиль. Старший инспектор Левин показал удостоверение.

— Мы прослушали разговор. Ангар окружён. Вы будете делать только то, что я скажу.

— Они могут навредить Валентине.

— А могут надеяться, что вы испугаетесь и принесёте им документ. Мы не дадим им ни того, ни другого.

Рената села рядом, несмотря на запрет врача.

— Я еду.

— Вам нельзя, — сказал я.

— Моей жизнью уже слишком долго распоряжаются другие.

Через двадцать минут мы остановились у заброшенного ангара. Внутри горела единственная лампа. Валентина сидела на металлическом стуле, руки свободны, но рядом стоял Маурисио.

Когда я бросился к дочери, он отступил.

— Папа!

— Я здесь.

Я обнял её и почувствовал запах клубничного шампуня. Только тогда понял, что всё это время почти не дышал.

Маурисио поднял телефон.

— Не делайте резких движений. У нас есть доказательства, что Даниил участвовал в мошенничестве.

— Ты похитил ребёнка, — сказала Рената.

— Я забрал страховку.

— Ты всегда называл себя человеком, который меня любит.

Он дёрнул щекой.

— Любовь не оплачивает долги.

Ворота ангара распахнулись. Вошли полицейские, а следом — адвокат Ренаты, Ольга Белова. Она несла тонкий деревянный футляр.

— Оригинал завещания здесь, — сказала она. — Но не тот, который вы искали.

Эрнесто появился из тени. На его лице не осталось прежней уверенности.

— Что это значит?

Ольга поставила футляр на стол.

— Завещание Octавио Сальгадо предусматривало, что контрольный пакет акций нельзя передать совету в случае болезни Ренаты. Он временно переходит в независимый фонд, созданный для проекта сельской связи.

— Этого документа не существует, — сказал Эрнесто.

— Вы сами подписали его как свидетель.

Ольга достала страницу. Подпись Эрнесто была внизу, рядом с подписью Андреа.

Андреа, которую привели следом, закрыла лицо руками.

— Я не знала, что он сохранил копию, — прошептала она.

— Ты знала достаточно, чтобы подменять анализы, — ответила Рената.

Полицейский зачитал им обвинения. Маурисио попытался объяснить, что не хотел причинять вред Валентине, а Эрнесто требовал адвоката. Андреа молчала.

Но перед тем как их вывели, инспектор включил запись из архива.

На ней был голос самого Эрнесто.

— Если Рената не доживёт до голосования, совет подпишет всё, что мы подготовили.

— А если выживёт? — спрашивала Андреа.

— Тогда сделаем так, чтобы никто не поверил её словам.

Эрнесто слушал, не двигаясь. Это было хуже любого крика. Он впервые услышал себя со стороны и понял, что никакое объяснение не изменит произнесённых слов.

— Я спасал компанию, — прошептал он.

— Нет, — сказала Рената. — Вы спасали право решать за всех.

Его увели.

Адвокат Эрнесто отказался подписывать дальнейшие документы, когда увидел записи камер, подлинные медицинские бланки и финансовые переводы на счета Андреа и Маурисио. Совет директоров собрался той же ночью, но голосование уже ничего не решало.

К утру Рената вернула себе управление компанией. Не потому, что стала сильнее всех, а потому, что правда наконец получила защиту закона.

Мою квартиру обыскали в тот же день. Ничего не нашли. В мастерской проверили каждую коробку. Потом журналисты исчезли так же быстро, как появились.

Через неделю Ренате сделали новую процедуру. Лечение начало помогать. Елена сказала, что впереди месяцы восстановления, но впервые говорила не о том, сколько осталось времени, а о том, что можно успеть.

Я приехал домой и открыл дверь комнаты Валентины.

На письменном столе лежал её рисунок: дом, рядом мастерская, а над крышей — спутник, похожий на маленькую серебряную комету. Стул был пуст. На спинке висела моя рабочая куртка, а в кармане всё ещё лежала заколка Ренаты.

Я положил её рядом с рисунком и долго не мог закрыть дверь.

Через два месяца мы переехали в небольшой дом рядом с новым филиалом мастерской. Я больше не считал каждую монету до конца месяца. Часть денег пошла на лечение и образование Валентины, часть — на оборудование, а остальное я вложил в фонд, который Рената создала для детей из отдалённых посёлков.

По понедельникам я чинил школьные щиты.

По вечерам Валентина рисовала схемы спутников.

— Папа, а Рената правда теперь будет запускать их?

— Если врачи разрешат ей работать по два часа в день.

— А ты будешь рядом?

Я улыбнулся.

— Теперь я рядом не потому, что мне заплатили.

Валентина задумалась.

— Значит, ты всё-таки стал её настоящим женихом?

Я рассмеялся, а потом замолчал. Ответ оказался сложнее, чем детский вопрос.

Рената не спешила называть нас парой. Мы научились быть рядом без контрактов, камер и чужих ожиданий. Она приезжала к нам по воскресеньям, приносила апельсиновый пирог и ругалась, если я снова работал без перчаток.

Однажды вечером, через пять месяцев после той ночи, на мой телефон пришло сообщение с неизвестного номера.

«Даниил, я признал вину. Мне нужно поговорить. Я могу рассказать правду о компании и вернуть деньги. Дай мне один шанс».

Я прочитал его дважды.

Когда-то я бы поехал. Попытался бы понять. Вытащить человека из ямы, в которую он сам себя столкнул.

Но теперь я просто удалил сообщение.

Рената сидела на крыльце и держала чашку чая.

— Это был он?

— Да.

— Ты ответишь?

— Уже ответил.

— Что написал?

Я посмотрел на неё.

— Ничего.

Она кивнула. В её взгляде не было торжества. Только спокойствие человека, который больше не обязан спасать тех, кто сознательно причинял ему боль.

Начался первый снег.

Валентина выбежала во двор с рисунком в руках. На новом листе она изобразила наш дом, мастерскую и спутник над ними. Внизу она написала: «Сигнал дошёл».

Я достал из кармана серебряную заколку-комету и прикрепил её к воротнику Ренаты.

— Ты всё ещё её хранишь? — спросила она.

— Теперь она напоминает не о больнице.

— А о чём?

Я посмотрел на свет в окнах нашего дома, на дочь, смеющуюся под снегом, и на женщину, которая однажды позвонила не тому человеку, но всё-таки попала туда, где её услышали.

— О том, что иногда заблудившийся сигнал приводит домой.

Снег лёг на серебряную комету.

И впервые за много лет мне не хотелось никуда спешить.