ЧАСТЬ 4

Я не успел ничего сказать следователю.

В дверь постучали.

На пороге стояли двое сотрудников полиции и женщина в строгом пальто.

— Я адвокат Анны Воронцовой, — сказала она. — А это постановление на изъятие оборудования и документов компании.

— Вы не можете войти в мой дом.

— Это не ваш дом, Майкл.

Она произнесла это спокойно, без злости.

И именно поэтому слова ударили сильнее.

Телефон снова зазвонил. На экране появилась Лорен.

Я ответил.

— Ты должен немедленно приехать, — сказала она. — В банке заблокировали мой счёт.

— Почему деньги оказались на твоём счёте?

— Потому что ты попросил меня принять их.

— Я не просил.

На другом конце повисла пауза.

— Майкл, не делай вид, что ничего не было.

— Я ничего не помню.

— Ты сказал, что это наша страховка. Что Анна скоро всё потеряет.

Я закрыл глаза.

Я действительно говорил это.

Но до той минуты мог убеждать себя, что слова исчезают, если их не произносить снова.

Через час меня посадили в переговорной комнате компании. На стене висела фотография, где я стоял перед первым грузовиком и улыбался журналисту. Подпись под фотографией гласила: «Майкл Тернер, основатель».

Адвокат включила запись.

Мой голос заполнил комнату.

«Я оставлю её без всего. Дом записан на компанию, счета контролирую я».

Я услышал собственный смех.

Не искажённый.

Не вырванный из контекста.

Мой настоящий голос, уверенный и самодовольный.

Лорен спросила: «А если она узнает?»

Я ответил: «Она слишком больна и слишком любит меня, чтобы что-то сделать».

Сотрудник полиции выключил запись.

Я смотрел на деревянный стол.

— Я не знал, что она больна.

— Но вы знали, что она любит вас, — сказала адвокат. — И рассчитывали именно на это.

К вечеру мне запретили входить в офис. Доступ к счетам закрыли. Совет компании отстранил меня от управления. Лорен получила отдельное уведомление о подозрении в соучастии и сразу перестала отвечать на звонки.

Я позвонил Анне.

Один гудок.

Второй.

Потом включился автоответчик.

— Анна, пожалуйста, поговори со мной.

Я замолчал.

Раньше я считал, что правильные слова способны вернуть всё. Теперь каждое слово казалось ещё одним требованием к женщине, которая слишком долго несла меня на себе.

На следующий день я приехал к больнице, но Мередит встретила меня у входа.

— Тебе нельзя подниматься.

— Я хочу увидеть Анну.

— Она не готова.

— Я её муж.

— Пока только по документам.

Я посмотрел через стеклянные двери на белый коридор.

— Она может не пережить операцию.

— Поэтому не заставляй её тратить последние силы на то, чтобы успокаивать тебя.

Я сел на скамью. Металл холодил ладони.

Через час Мередит вышла и передала мне пакет.

Внутри лежали мои вещи из дома: часы, запасные ключи, несколько рубашек и тот самый тёмно-синий пиджак. Белая нитка всё ещё торчала на рукаве.

— Она сказала, что больше не хочет видеть его в доме, — произнесла Мередит.

Я провёл пальцем по нитке.

Пиджак был куплен в день, когда Анна ещё верила, что я человек, которому можно доверять.

Операция длилась пять часов.

Я ждал в коридоре, не имея права войти в палату. Впервые за девять лет я не пытался управлять происходящим. Не звонил нужным людям. Не подкупал судьбу обещаниями. Просто сидел и смотрел на часы.

Анна выжила.

Лили пришла к ней через два дня. Я увидел дочь через стекло двери. Она держала рисунок, на котором солнце было уже не оранжевым, а жёлтым. Рядом с домом стояла только одна взрослая фигура.

— Папа тоже будет? — спросила Лили.

Анна долго молчала.

Потом ответила:

— Он будет рядом, если научится не причинять боль.

Я отвернулся, чтобы они не увидели моих слёз.

Через три недели я подписал соглашение. Компания осталась Анне. Дом тоже. Мне оставили небольшую долю, заработанную моим реальным трудом, но не позволили распоряжаться счетами семьи. Лорен заключила отдельное соглашение со следствием и больше никогда мне не писала.

Я не радовался её падению.

Не радовался и своему.

Я просто впервые перестал называть последствия несправедливостью.

Через два месяца Анна переехала с Лили в небольшой дом у озера в Северной Каролине. Она проходила лечение, а я видел дочь по расписанию, сначала только в присутствии семейного психолога.

На первой встрече Лили принесла деревянную коробку с карандашами.

— Ты теперь будешь приходить вовремя? — спросила она.

— Да.

— Даже если тебе позвонят?

— Особенно если мне позвонят.

Она подумала и протянула мне жёлтый карандаш.

— Тогда нарисуй дерево.

Я нарисовал кривое дерево с тремя ветками. Лили посмотрела на него и сказала, что оно похоже на настоящее, потому что одно большое дерево иногда ломается, но маленькие ветки всё равно растут.

Я не стал спрашивать, о ком она говорит.

Через пять месяцев Анна впервые сама позвонила мне.

— Лечение помогает, — сказала она.

Я стоял у окна своей маленькой съёмной квартиры. На подоконнике лежал рисунок Лили, а рядом — чашка с отбитым краем, которую я купил на блошином рынке, потому что она напоминала мне ту, что я когда-то разбил на кухне.

— Я рад, — ответил я.

— Я тоже.

Мы молчали.

— Майкл, ты действительно изменился? — спросила она.

Я посмотрел на часы.

— Я учусь. Не обещаю, что стал другим человеком. Но теперь я хотя бы замечаю, каким был.

Она тихо вздохнула.

— Этого достаточно для сегодняшнего дня.

Мы попрощались.

Через несколько недель пришло письмо от Лорен. Она писала, что хочет встретиться, что всё можно объяснить, что мы оба сделали ошибки и не должны позволять прошлому разрушить будущее.

Я прочитал письмо дважды.

Потом ответил одной строкой.

«Я больше не буду строить будущее на чужой боли».

И удалил её адрес.

Наступил первый снег. Его почти не бывает в Атланте, поэтому Лили позвонила мне в восторге.

— Папа, выходи во двор! Он настоящий!

Я приехал к озеру. Она бегала по белой траве в красной шапке, а Анна стояла на крыльце, держась за перила. Она была ещё слабой, но улыбалась.

Я достал из машины тот самый пиджак. Белую нитку я не обрезал.

Лили заметила её.

— У тебя одежда порвалась.

— Нет, — сказал я. — Она напоминает мне, что нельзя притворяться целым, если внутри всё разрушено.

Анна посмотрела на меня.