ЧАСТЬ 4

Он ещё не знал, что эта запись уже отправлена не только адвокату.

Утром мне позвонили из службы безопасности компании.

Потом из отдела кадров.

Потом мой отец.

Я сидел в коридоре больницы, прижимая к груди горчичную шапочку, и слушал, как рушится последняя иллюзия контроля.

Даниэль не вернулась домой.

Она забрала свои вещи, но оставила белые свечи с запахом ванили и ту самую золотую кружку. На кухонном столе лежал её конверт, который я так и не открыл.

Мой телефон снова зазвонил.

— Натан, где ты? — спросил отец.

— В больнице.

— Даниэль сказала, что ты угрожал ей.

Я медленно закрыл глаза.

— Я не угрожал.

— Она говорит, что Майя настроила всех против тебя.

— Майя в реанимации. Она не может никого настраивать.

Отец замолчал.

— Что произошло?

— Я стал человеком, которого ты не узнаешь.

На другом конце провода послышался тяжёлый вздох.

— Твоя мать хочет, чтобы ты приехал.

— Я не могу.

— Натан, тебе нужно подумать о себе.

— Я слишком долго думал только о себе.

Я отключился.

Через час пришёл адвокат Майи, Томас Рид. Он положил на пластиковый стол толстую папку и не стал пожимать мне руку.

— Я слышал, что вы хотите поговорить с Майей.

— Да.

— Она не обязана с вами разговаривать.

— Я знаю.

— И не обязана разрешать вам видеть ребёнка.

— Я знаю.

Томас посмотрел на меня с усталостью.

— Тогда зачем вы пришли?

— Потому что хочу перестать быть тем человеком, который считает, что одного признания достаточно.

Он открыл папку.

— Вы понимаете, что записи могут использоваться в суде?

— Да.

— Вы говорите, что готовы отказаться от ребёнка ради другой женщины.

— Я помню.

— Послушайте это ещё раз.

Он включил запись на телефоне.

В коридоре тихо гудела вентиляция. За стеклом кто-то катил тележку с лекарствами. И среди этих больничных звуков прозвучал мой собственный голос:

«Если Майя заберёт ребёнка, я не стану за ним бегать. Я хочу новую жизнь, а не бесконечные обязанности».

Я слушал молча.

Раньше я думал, что сказал это в минуту слабости.

Теперь услышал, как спокойно это произнесено.

Без крика.

Без сомнения.

Я сам называл своего сына обязанностью.

Томас остановил запись.

— Вот почему Майя боится оставлять ребёнка с вами.

— Я понимаю.

— Нет, — сказал он. — Но можете начать.

Майя пролежала в больнице ещё пять дней. Всё это время я приходил утром и вечером. Иногда она разрешала мне войти. Иногда нет.

Я не спорил.

Я сидел в коридоре, читал инструкции для отцов недоношенных детей и учился менять крошечные подгузники на пластиковой кукле, которую выдали в отделении.

На шестой день Майя попросила меня зайти.

Она уже могла сидеть у окна. На тумбочке стоял стакан с водой, а рядом лежала фотография нашего дома в Клинтонвилле.

— Почему ты её оставила? — спросил я.

— Потому что это был мой дом тоже.

Я сел напротив.

— Томас сказал, что ты подала заявление.

— Подала.

— Я не буду оспаривать.

Она посмотрела на меня.

— Ты раньше оспаривал всё.

— Теперь я понимаю, что право быть отцом не означает право распоряжаться тобой.

Майя опустила глаза.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь тебе доверять.

— Не обещай.

— Я не обещаю.

— Тогда скажи, что мне делать.

Она долго молчала.

— Приходить вовремя. Не исчезать, когда страшно. Не делать вид, что деньги заменяют присутствие. И никогда больше не заставлять меня доказывать очевидное.

Я кивнул.

— Я буду.

— Посмотрим.

Наш сын провёл в больнице три недели. Мы назвали его Илаем. Майя выбрала имя ещё до моего предательства, потому что оно означало «вознесённый».

Я каждый день записывал в блокнот его вес, температуру и количество выпитого молока. Это был маленький блокнот с оранжевой обложкой, и страницы быстро заполнились моим неровным почерком.

Даниэль тем временем не отвечала на звонки.

Через две недели пришли результаты её анализа.

Ребёнок действительно существовал, но отцом оказался её бывший начальник, женатый мужчина, с которым она встречалась до меня. Она позвонила мне вечером.

— Натан, пожалуйста, выслушай.

Я стоял у раковины в больничной комнате и мыл бутылочку Илая.

— Я слушаю.

— Я была напугана. Я думала, что ты меня бросишь, если узнаешь.

— Ты сказала, что ребёнок мой.

— Я хотела, чтобы ты остался.

— Ты хотела, чтобы я остался рядом с тобой. Это не одно и то же.

— Мы могли всё начать сначала.

Я посмотрел на отражение в тёмном окне.

— Нет, Даниэль. Мы могли только продолжить с того места, где оба солгали.

Она заплакала.

— Ты любил меня.

— Я любил то, каким себя чувствовал рядом с тобой.

— А Майю?

Я прикрыл глаза.

— Майю я любил. Но любовь не оправдывает то, что я сделал.

Это был последний разговор.

Суд назначил мне ограниченное общение с Илаем. Первые встречи проходили в присутствии сотрудницы службы защиты детей. Я приносил подгузники, молоко и книги с картинками, но не пытался купить прощение.

Майя переехала из дома в небольшую квартиру возле больницы. Дом она продала, потому что каждое окно напоминало ей обо мне.

Я не стал спорить.

Через четыре месяца суд разрешил мне забирать Илая на несколько часов. Я снял двухкомнатную квартиру ближе к её району. Выбросил золотую кружку Даниэль и собрал детскую кроватку сам.

Она простояла у стены почти неделю, пока я семь раз перепроверял крепления.

В первый день, когда Илай остался у меня, он проснулся в три ночи и заплакал. Я ходил с ним по комнате, пока за окном шёл первый снег.

— Я здесь, — шептал я. — Я никуда не уйду.

Эти слова были не обещанием Майе.

Они были обещанием сыну.

Майя не вернулась ко мне. И однажды я понял, что не имею права ждать этого как награды за исправление.

Мы научились разговаривать спокойно. О расписании. О врачах. О том, что Илай боится пылесоса и любит стучать ложкой по столу.

Иногда Майя улыбалась, когда он засыпал у меня на руках.

Иногда проходила мимо, не поднимая глаз.

Я принимал и то и другое.

Через девять месяцев после родов я получил от неё сообщение.

«Даниэль снова писала. Она хочет встретиться с тобой. Говорит, что изменилась».

Я долго смотрел на экран.

Потом ответил:

«Я не буду встречаться. Но спасибо, что сказала».

Майя написала:

«Раньше ты бы пошёл».

Я набрал ответ, стёр его и написал проще:

«Раньше я не понимал, чего стоит мой выбор».

Она поставила телефон на беззвучный режим.

В тот вечер Илай сидел на ковре и рисовал восковыми мелками. На бумаге получился дом с кривой крышей, жёлтое солнце и три фигуры, соединённые одной линией.

— Это кто? — спросил я.

— Мама, папа и я, — сказал он.

Я почувствовал, как к горлу подступает боль.

— Почему мы держимся за руки?

Илай пожал плечами.

— Потому что так не страшно.

Я прикрепил рисунок к холодильнику.

Рядом лежала горчичная детская шапочка. Она стала слишком маленькой ещё зимой, но я не выбросил её. На краю всё ещё торчала короткая петля шерсти, которую Майя так и не успела закрепить.

Через год после той ночи я пришёл к Майе забрать Илая. Она стояла у двери в тёплом свитере, а в руках держала школьный рюкзак.

— Он нарисовал ещё одну картинку, — сказала она.

— Покажешь?

— В машине.

Мы вышли на улицу. Снег тихо ложился на ступени. Илай выбежал следом, прижимая рисунок к груди.

Я застегнул ему куртку и поправил шарф.

Майя посмотрела на меня.

— Ты действительно больше не ждёшь, что я передумаю?

Я честно ответил:

— Нет.

— Почему?

— Потому что твоя жизнь не должна быть наградой за моё позднее взросление.