ЧАСТЬ 4

…Энцо не успел договорить, потому что Доминик уже вырвал у него телефон.

— Соедините меня с охраной лечебницы.

— Там никто не отвечает.

Доминик набрал другой номер.

— Перекройте все выезды из Кливленда. Без выстрелов, если можно.

Я лежала неподвижно, чувствуя, как холод пробирается под бинты.

— Моя мать жива?

Доминик посмотрел на меня.

Он мог соврать.

Впервые за эти сутки он не стал.

— Мы не знаем.

Изабелла закрыла глаза.

— Доминик, ты должен ехать.

— Я не оставлю Клару.

— Она теперь защищена полицией и врачами.

— Полиция Косты тоже защищена его деньгами.

— Тогда возьми с собой правду, — сказала я. — А меня оставь здесь.

Он наклонился к кровати.

— Ты не понимаешь, что говоришь.

— Я семь раз была ранена, а потом узнала, что вышла замуж за человека, который следил за мной до того, как я его встретила. Поверь, я понимаю достаточно.

Его лицо дрогнуло.

— Я вернусь.

— Не обещай того, чего не можешь выполнить.

Доминик вышел.

Через девять минут в больницу прибыли двое федеральных следователей и прокурор, которого Изабелла знала по старому делу о портовых контрактах. Энцо передал им карту памяти. Они прослушали запись трижды.

На четвёртый раз в палате прозвучал голос Косты:

— Девушка должна умереть вместе со свидетельницей.

Я услышала эти слова со стороны.

Не как часть кошмара.

Как доказательство.

Доминик стоял у окна и слушал, не двигаясь. Его собственный голос тоже был на записи — короткая команда, отданная охраннику в гостиничном коридоре. В ней слышалась холодная привычка приказывать людям умирать ради семьи.

Он медленно сел.

— Ты слышишь, каким я был? — спросил он.

— Каким ты был?

— Каким остаюсь, если не остановлюсь.

Я не ответила.

Через два часа пришло сообщение из Кливленда: Элен Эванс нашли в подсобном помещении лечебницы. Она была жива, связана, но без серьёзных ранений. Коста уехал за несколько минут до прибытия группы захвата.

Он успел оставить на столе фотографию.

На ней была я — ещё ребёнок, в жёлтом платье, с той самой медной ласточкой в волосах.

На обороте рукой Косты было написано: «Дочь должна вернуть то, что принадлежит отцу».

Я почувствовала не страх.

Злость.

Тихую и ясную.

— Он хочет, чтобы я отдала ему записи.

— Он думает, что имеет на тебя право, — сказал Доминик.

— А ты думал, что имеешь?

Он опустил взгляд.

— Да.

Это было первое честное слово между нами.

Следующие три дня прошли под охраной, перевязками и бесконечными разговорами с адвокатами. Прокурор получил ордер на обыск складов Косты. В его подземном хранилище нашли оригиналы бухгалтерских книг, оружие и папку с именами людей, которых он заставил исчезнуть.

На четвёртый день Виктора Косту задержали в частном аэропорту на границе штата.

Он не сопротивлялся.

Только спросил у следователя, где его дочь.

Я узнала об этом из вечерних новостей и выключила экран.

Доминик стоял у двери моей палаты.

— Я хочу отменить брак, — сказал он.

— Ты уже говорил с адвокатом?

— Он подготовил документы.

— Почему не потребовал, чтобы я подписала всё сегодня?

— Потому что теперь решение должно быть твоим.

Я посмотрела на золотое кольцо. Оно по-прежнему сидело слишком свободно.

— Я не могу быть твоей женой.

— Я знаю.

— И не хочу быть твоим оправданием.

— Я знаю.

— Но я не забуду, что ты спас мне жизнь.

Он кивнул.

— А я не забуду, что чуть не отнял у тебя право решать.

Через месяц я впервые вошла в квартиру матери в Кливленде. Там пахло лекарствами, корицей и влажной древесиной. На кухонном столе стояла чашка с трещиной по краю. В спальне всё осталось так, как было до похищения.

На комоде лежала пустая коробка из-под заколки.

Я взяла её и долго держала в руках.

Мама сидела у окна, укрытая шерстяным пледом.

— Ты на него злишься? — спросила она.

— На кого?

— На Виктора.

— Да.

— А на Доминика?

Я посмотрела на золотое кольцо.

— На него я злюсь иначе.

— Как?

— За то, что он спас меня так, будто я не могла спасти себя сама.

Мама улыбнулась слабо.

— Иногда люди путают любовь со страхом потерять.

— А ты любила Виктора?

Она долго молчала.

— Когда-то я любила человека, которого он изображал.

Восстановление заняло пять месяцев. Пуля возле позвоночника оставила шрам и привычку медленно вставать с кровати. Я больше не работала на банкетах. Изабелла предложила мне управлять небольшим общественным центром, который помогал женщинам, оказавшимся без денег и защиты.

Я согласилась.

По утрам я приходила туда раньше всех, включала чайник и раскладывала на столе чистые чашки. По вторникам принимала документы у тех, кто боялся просить помощи. По четвергам училась водить машину, хотя Доминик предлагал прислать водителя.

Я отказалась.

Он тоже изменился.

Доминик передал легальный бизнес независимому управляющему, закрыл подпольные клубы и начал сотрудничать со следствием. Не ради сделки. Просто однажды понял, что больше не хочет, чтобы его имя произносили шёпотом.

Мы виделись редко.

Иногда Изабелла приглашала нас обоих на ужин. Доминик садился напротив, не касался моего стула и спрашивал разрешения даже перед тем, как налить мне воды.

Это было странно.

Но не неприятно.

Через восемь месяцев после нападения выпал первый снег. Моя маленькая племянница Лили приехала к маме и нарисовала на холодильнике дом, дерево и двух людей под огромным жёлтым зонтом.

— Это ты и дядя Доминик? — спросила я.

— Нет, — серьёзно ответила она. — Это люди, которые больше не боятся дождя.

Я рассмеялась.

В тот вечер на мой телефон пришло сообщение от Доминика.

«Коста просит встречи через адвоката. Он хочет увидеть тебя. Говорит, что теперь знает, как всё исправить».

Следом пришло второе.

«Я не отвечал ему. Но если ты захочешь, я отвезу тебя туда».

Я смотрела на экран долго.

Потом написала: «Нет. Пусть живёт с тем, что сделал».

Через минуту он ответил: «Понял».

И больше ничего не добавил.

Я сняла золотое кольцо и положила его в деревянную шкатулку рядом с медной ласточкой. Теперь кольцо не означало ни защиту, ни долг, ни чужое решение.