ЧАСТЬ 4

— Последняя страница у меня, — сказал Томас.

Селеста резко подняла голову.

В кабинете стало так тихо, что я услышала, как на кухне упала металлическая крышка кастрюли.

— Вы лжёте, — прошептала она.

— Нет. Я просто не говорил вам, где она находится.

Томас вынул из футляра узкий лист и положил его на стол. Бумага была пожелтевшей по краям, но подпись Эвелин оставалась чёткой.

Селеста бросилась к двери.

Павел успел закрыть её плечом.

— Отойдите, — сказала она.

— Не могу, — ответил он. — Мистер Рид попросил не выпускать никого до приезда полиции.

Селеста достала телефон. Пальцы у неё дрожали.

— Уоррен, позвони адвокату.

Уоррен не двинулся.

— Зачем?

— Чтобы он всё остановил.

— Что именно?

Она посмотрела на него, и в её взгляде впервые не осталось привычной мягкости.

— Всё, что они сейчас делают.

Уоррен медленно покачал головой.

— Ты говорила, что Марен ничего не принадлежит.

— Она не заслужила этого.

— Ты говорила, что Эвелин оставила только долги.

— Я пыталась защитить семью.

— От Марен?

Он произнёс моё имя так, словно только теперь понял, что оно принадлежит мне, а не матери.

Через семь минут у входа остановились две полицейские машины. Селеста пыталась звонить адвокату, но тот ответил только один раз.

Я слышала его голос из громкой связи.

— Мисс Хартвелл, я больше не могу вас представлять. Вы скрыли от меня документы о доверительном фонде и дали мне ложные сведения.

— Вы обязаны мне помогать!

— Я обязан соблюдать закон.

— Вы знаете, сколько я вам заплатила?

— Знаю. И именно поэтому возвращаю вам неиспользованный гонорар.

Он отключился.

Селеста опустила телефон. На экране осталась трещина, которой раньше я не замечала.

Полиция вошла в кабинет. Старший офицер представился и попросил всех отойти от стола.

— Мисс Хартвелл, вы задержаны по подозрению в мошенничестве, подделке документов и присвоении средств доверительного фонда.

— Я мать Марен!

— Это не освобождает вас от ответственности.

Она повернулась ко мне.

— Скажи им, что я тебя растила.

Я смотрела на её руки. На большом пальце всё ещё блестел след воска от печати, которую она пыталась сорвать.

— Ты растила меня, — сказала я. — Но это не значит, что ты имела право красть мою жизнь.

Полицейский надел на неё наручники.

Она не плакала. Только смотрела на меня с тем же выражением, с каким когда-то смотрела на разбитую вазу: не боль, а раздражение из-за лишних хлопот.

Уоррен остался в кабинете один.

— Я не знал, — сказал он.

— Ты знал достаточно, чтобы молчать.

— Я думал, что так сохраняю семью.

— Семью нельзя сохранить, если каждый день выбрасывать из неё одного человека.

Он отвернулся.

На следующий день Томас показал мне видеозапись с камер дома. В два часа ночи туда приехал Блейк. Он вошёл в кабинет Эвелин с ключом, который Селеста хранила в шкатулке.

На записи было слышно, как он говорит по телефону:

— Мама сказала, что Марен всё равно ничего не поймёт. Найду ящик — и мы уедем.

Я прослушала эти слова дважды.

Мне хотелось кричать, но вместо этого я почувствовала странную пустоту. Иногда предательство не разбивает сердце. Иногда оно просто выключает свет в комнате, где ты слишком долго сидел.

Через три недели состоялось первое слушание по делу. Суд заморозил счета Селесты и Блейка, а управление фондом передал независимому попечителю. Лайла дала показания и призналась, что мать заставляла её удалять письма от юриста Эвелин.

Уоррен подписал соглашение о сотрудничестве.

Селеста пыталась оспорить документы, но экспертиза подтвердила подпись Эвелин, подлинность записи и переводы с фондовых счетов. Её признали виновной в мошенничестве и подделке документов. Блейк получил отдельный срок за попытку уничтожить доказательства.

Я не присутствовала на оглашении приговора.

В тот день я была в новом офисе фонда и выбирала цвет стен для детской библиотеки, которую хотела открыть в одном из старых отелей Эвелин.

Победа оказалась не похожа на то, что я представляла.

Не было музыки. Не было радости. Только усталость и телефон, который наконец перестал вибрировать.

Через два месяца я переехала в маленькую квартиру у реки. Из окна было видно мост и красные огни вечерних автобусов. По утрам я варила кофе, открывала окна и впервые не проверяла, не пришло ли сообщение от матери.

Лайла иногда приезжала ко мне с дочерью Норой. Девочке было шесть лет, и она любила рисовать на обороте старых деловых бумаг.

Однажды в ноябре Нора сидела на полу моей гостиной и раскрашивала дом с жёлтыми окнами.

— Это твой новый дом? — спросила я.

— Нет, — ответила она. — Это дом, где все могут сидеть за одним столом.

Я присела рядом.

— А если кто-то скажет, что тебе нельзя?

Нора нахмурилась, будто вопрос был глупым.

— Тогда мы поставим ещё один стол.

Я засмеялась. Впервые за много лет — не из вежливости.

В декабре фонд открыл первую библиотеку. На входе я повесила маленькую бронзовую табличку с именем Эвелин. Внутри пахло деревом, краской и свежими книгами. В дальнем углу стоял круглый стол для детей, за который помещались все, кто хотел читать.

Однажды вечером мне пришло письмо от Селесты из тюрьмы. Она писала, что многое поняла, что скучает и хочет увидеться хотя бы на десять минут.

Я прочитала письмо до конца.

Потом положила его в ящик.

Томас позвонил через час.

— Ты хочешь ответить?

— Нет.

— Уверена?

Я посмотрела на стену, где висела фотография открытия библиотеки. На ней дети сидели плечом к плечу, и никто не спрашивал, кто из них родной.

— Я больше не обязана спасать её от последствий её решений.

— Это не жестокость, Марен.

— Я знаю. Это граница.

В марте пошёл первый тёплый дождь. Я возвращалась из библиотеки, прижимая к груди папку с планами новой программы. На стойке у входа лежал тот самый подарок, который я так и не отдала матери, — шёлковый шарф цвета спелой сливы.

Я достала его из шкафа утром, долго держала в руках, а потом поняла, что больше не хочу видеть на нём чужую букву.

Я аккуратно распустила золотую вышивку.

Вместо неё пришила маленькую букву «М».

Нора наблюдала за мной, болтая ногами под столом.

— Теперь он твой? — спросила она.

— Теперь он мой.

Я накинула шарф на плечи и вышла к реке. Ветер подхватил ткань, и новая буква блеснула в сером мартовском свете.

Позади остался ресторан, где меня попросили найти другой стол.

Впереди был город, в котором мне больше не нужно было заслуживать место.

Я сама принесла стул.

И села за свой стол.

Пропустили начало?