ЧАСТЬ 4

Огонёк мигал каждые две секунды.

Я опустилась на колени и провела пальцами по металлическому дну шкафа. Под ним находился тонкий передатчик, подключённый к заряду под фундаментом.

— Лора, уведи раненых в технический проход.

— А ты?

— Отключу это.

Капитан Уэбб присел рядом.

— Ты не знаешь, что именно перерезать.

— Знаю.

— Откуда?

Я посмотрела на него.

— Потому что девять лет назад уже видела такую схему.

Он хотел возразить, но промолчал.

В 14:06 я разрезала первый провод. Снаружи ударила новая очередь. Пуля пробила тент и выбила из стены кусок фанеры. Эрик Доусон закричал, когда осколок рассёк ему щёку.

— Камилла, быстрее!

— Не кричи. Дыши.

— Я не кричу!

— Тогда не умирай.

Он стиснул зубы.

Я перерезала второй провод. Красный огонёк погас.

В ту же секунду двери госпиталя распахнулись, и внутрь ворвались бойцы в тяжёлой броне. Они ожидали увидеть беспомощных врачей. Вместо этого столкнулись с дымом, ослепляющими лампами и тридцатью двумя людьми, которые уже знали, где укрыться.

Я подняла голос:

— Все, кто может двигаться, к западному выходу!

— Росс, ты не имеешь права командовать! — крикнул один из бойцов.

— Тогда останови меня.

Он поднял винтовку.

Капитан Уэбб ударил его прикладом по руке.

— Делайте, что она говорит!

Мы выиграли меньше минуты.

Но иногда одной минуты достаточно.

Из технического прохода донёсся гул вертолётов. На базу прибыла группа военной полиции. Их командир ворвался в палату, увидел связанных нападавших и поднял глаза на меня.

— Кто здесь старший?

— Я, — сказал Уэбб.

Потом посмотрел на меня.

— Нет. Она.

Военная полиция обезоружила бойцов Коула. Полковник пытался связаться с командованием, но его собственная радиосвязь уже передавала запись из архива. Я заранее подключила карту памяти к общей частоте.

Голос Уэбба разносился по всей базе.

«Там дети».

«Приказ не обсуждается».

«Если она откажется, объявить её погибшей».

Коул услышал себя со стороны.

Он впервые перестал улыбаться.

— Вы не понимаете, что делаете, — сказал он.

— Понимаю, — ответила я. — Мы перестаём прикрывать вас.

Он повернулся к Уэббу.

— Ты позволишь ей разрушить карьеру всех, кто был там?

Уэбб снял с себя медицинские перчатки.

— Нет. Она позволит нам наконец сказать правду.

Коул побледнел.

Его арестовали прямо у входа в госпиталь. Через два часа задержали ещё шестерых офицеров, связанных с операцией в Седьмом секторе. Сорок пять нападавших дали показания. Некоторые признались, что пришли убить Уэбба. Другие — что хотели вытащить архив. Но почти все сказали одно и то же: они помнили девочку, которая пыталась открыть дверь.

Вечером мне позвонил военный адвокат.

— Камилла, вам нужно срочно подписать соглашение о неразглашении.

— Нет.

— Вы не понимаете последствий.

— Я слишком хорошо их понимаю.

— Тогда вас могут лишить звания.

— Пусть.

— Вас могут объявить виновной в разглашении секретных материалов.

— Пусть сначала объявят виновными тех, кто оставил людей в тоннеле.

Адвокат замолчал.

Потом сказал:

— Я больше не могу вас защищать.

— Почему?

— Потому что мне только что приказали защищать полковника Коула.

Он отключился.

Через неделю состоялось первое закрытое слушание. Я сидела в маленькой комнате без окон, а на столе лежала та самая фотография, разорванная пополам. Уэбб дал показания первым.

Когда его спросили, почему он молчал девять лет, он ответил:

— Потому что боялся потерять всё.

Я спросила его после заседания:

— Ты понимаешь, что всё равно потеряешь?

— Да.

— Тогда почему заговорил?

Он посмотрел на снимок.

— Потому что ты вернулась за людьми, которых я оставил.

Впервые я увидела, как он плачет.

Не от страха.

От стыда.

Через три месяца госпиталь разобрали. На его месте остался прямоугольник выжженной земли и несколько погнутых металлических стоек. В пустой палате, где лежал Эрик Доусон, я нашла оранжевую резиновую бирку от его капельницы. На ней всё ещё было написано: «Дышать спокойно».

Я забрала её с собой.

Не как память о войне.

Как напоминание о том, ради чего осталась живой.

Через полгода я жила в небольшом городе у моря и работала инструктором в центре восстановления для раненых. По утрам пахло кофе, влажными досками и соснами. Я больше не садилась спиной к двери, но всё ещё замечала выходы.

Это прошло не сразу.

Однажды мой девятилетний племянник Миша положил передо мной рисунок. На нём были белая палатка, жёлтое солнце и множество маленьких фигурок, держащихся за руки.

— Это ты? — спросила я.

— Да. Ты всех спасла.

— Не всех.

Он нахмурился.

— А надо было всех?

Я долго смотрела на рисунок.

— Иногда спасти одного — уже значит не отступить.

В тот же вечер пришло сообщение от Коула. Он находился под стражей и ждал суда. Сообщение было коротким:

«Ты могла сохранить нам жизнь, если бы промолчала. Вернись. Мы всё исправим».

Я перечитала его дважды.

Потом написала:

«Я уже вернулась. Просто не к вам».