ЧАСТЬ 4 — Я вернулся домой раньше срока и увидел, как мои дочери танцуют с прислугой — моя тёща внезапно побледнела

ЧАСТЬ 4

…Я включил громкую связь.

В кабинете все замолчали.

— Кто вы? — спросил я.

— Меня зовут Рауль Мендоса. Я работал на эвакуаторе. В ту ночь меня вызвали к машине вашей жены.

Я почувствовал, как Марина коснулась моего локтя. Дверь за моей спиной тихо закрылась, и в коридоре перестали плакать девочки.

— Почему вы молчали почти год?

— Потому что мне заплатили. Но сегодня я увидел запись с камеры на заправке. Полиция снова приходила ко мне.

Беатрис сделала шаг назад.

— Не слушай его, Хавьер.

— Что вы видели? — спросил я.

На другом конце повисла пауза.

— Перед аварией рядом с машиной вашей жены стоял чёрный внедорожник. Он принадлежал вашей тёще. Я видел, как её водитель достал из машины телефон и коробку с документами.

Беатрис резко повернулась к двери.

Серхио перегородил ей путь.

— Мадам, вам лучше остаться здесь.

— Ты не имеешь права меня задерживать.

— Я не задерживаю. Я советую не усугублять положение.

— Хавьер, скажи ему уйти!

Я смотрел на женщину, которая годами называла себя единственным человеком, способным защитить моих дочерей.

Но впервые видел не защиту.

Я видел страх.

— Серхио, вызывай следователя, — сказал я.

Беатрис побледнела.

— Ты разрушишь семью из-за слов какой-то служанки?

— Не называй Марину так.

— Она воспользовалась твоей слабостью.

— Нет. Она первой перестала пользоваться моей.

Полиция приехала через сорок минут. Девочки сидели на кухне, завернувшись в пледы. Альба держала деревянную фигурку домика, которую Марина носила на брелоке. Нора медленно пила тёплое молоко. Вега рисовала на салфетке танцующих человечков.

Когда Беатрис проходила мимо, она остановилась.

— Хавьер, я всё делала ради них.

— Ради них ты заставляла их бояться музыки?

Она ничего не ответила.

— Ради них ты лгала мне о Лусии?

Беатрис опустила глаза.

Сотрудник полиции попросил её пройти с ним для дачи объяснений. Она ещё пыталась сохранить прежнюю осанку, но руки у неё дрожали.

В гостиной следователь включил запись с камеры. На экране Беатрис наклонялась к девочкам и произносила слова, которые раньше никто не слышал.

— Скажите отцу, что Марина вас мучила. Иначе он отправит вас туда, где мама больше не сможет вас найти.

Я стоял у стены.

Слушал собственный дом.

Слушал женщину, которой доверял.

— Вы сами это слышите? — спросил следователь.

Беатрис не ответила.

— Госпожа Аларкон, это ваш голос?

Она посмотрела на меня.

— Хавьер…

— Ответь ему.

— Да, мой.

Это было первое признание, которое она произнесла без попытки обвинить кого-то другого.

Позже Серхио объяснил, что заявления Лусии, резервная копия телефона, записи камер и показания Рауля позволят добиться запрета приближаться к детям. Беатрис не арестовали в ту ночь, но ей пришлось покинуть дом под контролем полиции и явиться на допрос.

Я не испытывал радости.

Только усталость.

Марина нашла меня у окна. В ладони я всё ещё держал старую балетную туфлю с надписью «Тереса».

— Ваша тёща забрала у вас почти год, — сказала она.

— Я сам отдал ей этот год.

— Вы были в горе.

— А вы были рядом, хотя я выгнал вас.

— Я вернулась не ради вас.

— Знаю.

— Ради девочек.

— Теперь останетесь?

Марина посмотрела на лестницу.

— Если вы перестанете делать вид, что им нужна тишина.

Я кивнул.

Утром мы открыли кабинет Лусии. Солнечный свет впервые за девять месяцев лёг на пол, не встретив закрытых штор. Девочки вошли осторожно, будто в комнату, где спал кто-то очень важный.

Альба нашла музыкальную шкатулку.

— Можно включить?

Я хотел сказать «нет».

Старое слово поднялось к горлу и остановилось там.

— Можно.

Мелодия была тихой, неровной. Но никто не плакал.

Через неделю Беатрис позвонила из кабинета своего адвоката. Я ответил не сразу.

— Хавьер, — сказала она, — мы можем всё исправить. Отзови заявление. Я признаю, что перегнула палку.

— Ты не перегнула палку.

— Я твоя мать.

— И я твой сын. Но это не даёт тебе права пугать моих детей.

— Ты пожалеешь, если разрушишь нашу семью.

Я посмотрел на Альбу. Она сидела на полу и пришивала к старой балетной туфле красную ленточку.

— Наша семья уже была разрушена, — сказал я. — Теперь мы строим её заново.

— Ты выберешь Марину вместо меня?

— Я выберу своих дочерей.

Я положил трубку.

Через два месяца суд ограничил Беатрис встречи с внучками до тех пор, пока специалисты не подтвердят, что она больше не представляет для них угрозы. Расследование по поводу телефона Лусии и вмешательства в материалы аварии продолжилось отдельно. Рауль дал показания. Водитель Беатрис тоже.

Я не следил за каждым заседанием.

Мне впервые стало важнее не то, что случится с Беатрис, а то, что происходит с девочками.

По утрам мы завтракали на кухне. Нора перестала закрывать уши, когда за окном проезжала сирена. Вега снова стала есть суп. Альба начала говорить о школе и однажды попросила меня заплести ей волосы перед занятием танцами.

Я заплёл плохо.

Она посмотрела в зеркало и сказала:

— Папа, у тебя одна коса похожа на куст.

Я впервые засмеялся без чувства вины.

Марина устроилась работать в маленькой студии на соседней улице, но продолжала приходить к нам после обеда. Мы больше не называли её прислугой. Она стала человеком, который помог нам снова слышать дом.

Я тоже начал ходить к психологу. На первом сеансе признался, что боялся включить песню Лусии.

— А теперь? — спросила специалист.

— Теперь боюсь только однажды снова закрыть дверь.

Прошло пять месяцев.

В Мадрид пришёл первый холодный дождь. Девочки сидели на ковре в гостиной и рисовали плакат для школьного спектакля. На нём четыре фигуры держались за руки: три маленькие и одна большая, с нелепыми полотняными крыльями.

— Это мы, — объяснила Вега.

— А это кто? — спросил я, показывая на четвёртую фигуру.

— Мама, — сказала Альба. — Она сверху смотрит.

Я ничего не ответил. Просто сел рядом.

В тот вечер пришло последнее сообщение от Беатрис.

«Я всё ещё могу быть вам нужна. Не закрывай дверь окончательно».

Я долго смотрел на экран.

Потом написал:

«Дверь закрыта не для мести. Она закрыта, чтобы дети были в безопасности. Когда ты поймёшь это, поговори со своим адвокатом».

Я удалил переписку и убрал телефон.

На подоконнике лежала старая балетная туфля Тересы. Мы очистили её от пыли и поставили рядом с музыкальной шкатулкой. Красная ленточка, которую пришила Альба, свисала до самого пола.

Марина включила мелодию.

Нора взяла Вегу за руку.

Альба протянула ладонь мне.

Я поднялся.

И впервые за девять месяцев танцевал не потому, что хотел вернуть прошлое.

А потому, что мои дочери были живы.

Музыка снова наполнила дом.