ЧАСТЬ 4 — Меня выдали за «простого фермера», и когда он приехал к особняку на телеге, улыбка мачехи исчезла

ЧАСТЬ 4

Я перечитала последнюю строку трижды.

За окнами шёл дождь. Капли бились о стекло, будто кто-то торопливо стучал снаружи.

— Какой документ? — спросила я.

Каллум не ответил сразу.

Он взял колокольчик с письменного стола и позвонил. Вошла Дороти.

— Приготовьте лошадей, — сказал он. — Мы едем в Лондон до рассвета.

— Милорд, это опасно.

— Опаснее будет дать Кроуфорду время уничтожить книги.

Дороти посмотрела на меня.

— А миледи?

— Едет со мной.

Я встала.

— Я больше не позволю мужчинам обсуждать мою жизнь за закрытой дверью.

Через двадцать минут в доме началась паника. Слуги бегали по коридорам, собирали дорожные сумки, укладывали бумаги в кожаный сундук. Каллум отдавал распоряжения коротко и спокойно, но я видела, как напрягалась его челюсть.

На столе зазвонил телефонный аппарат.

Он снял трубку.

— Да.

Я услышала голос на другом конце. Он был резким, почти визгливым.

— Нет, лорд Холлоуэй, я не стану отзывать заявление.

Пауза.

— Потому что вы не вправе требовать этого.

Ещё пауза.

Каллум посмотрел на меня.

— Передайте виконту, что Матильда находится здесь добровольно и вернётся только по собственной воле.

Он положил трубку.

— Это Виктор? — спросила я.

— Его отец. Он хочет купить молчание Кроуфорда.

— А Кроуфорд продастся?

— Уже продался. Вопрос лишь в том, кому предложат больше.

На рассвете мы приехали в Лондон. В гостинице на Гросвенорской улице нас встретил адвокат Торнвика, господин Эдмунд Прайс. Он был невысоким, сухим человеком с серебряными усами и привычкой постукивать карандашом по столу.

— Вы опоздали на три часа, — сказал он.

— Зато живы, — ответил Каллум.

Прайс раскрыл папку.

— Кроуфорд пытался подать документ, согласно которому леди Матильда якобы признана неспособной распоряжаться собой после нервного расстройства.

Я почувствовала холод в пальцах.

— Я никогда не была у врача.

— Именно поэтому бумага поддельная. Но есть подпись доктора.

Каллум нахмурился.

— Доктор Гаррисон умер два года назад.

— Поэтому мы вызвали архивариуса, — сказал Прайс. — И ещё нашли аудиозапись.

Он достал небольшой медный прибор с вращающимся диском. Я смотрела на него, не понимая.

— В кабинете Кроуфорда стояло устройство для записи разговоров, — объяснил адвокат. — Его спрятал помощник, когда понял, что дела идут к краху.

Прайс повернул рычаг.

Сначала послышался треск.

Потом голос моего отца.

— Матильда подпишет всё, что я положу перед ней. Она слишком благодарна за крышу над головой.

Я закрыла глаза.

Следом раздался голос Вивиан.

— Если она откажется, объявим её неуравновешенной. Кто поверит женщине, которая всю жизнь молчит?

У меня задрожали колени.

А потом прозвучал голос Вайолет.

— Главное, чтобы после свадьбы она не добралась до старых счетов матери. Там есть письма, которые могут всё испортить.

Запись оборвалась.

Я открыла глаза.

— Письма моей матери?

Прайс достал из другой папки пачку пожелтевших конвертов.

— Их нашли в сейфе Кроуфорда. Ваша мать писала, что подозревает мужа в хищении денег из благотворительного фонда. Она собиралась обратиться к юристу.

Каллум медленно выдохнул.

— Значит, её смерть могла быть не случайной?

— Нет, — ответил Прайс. — Врачебная запись указывает на отравление, но заключение заменили на свидетельство о лихорадке.

Я не закричала.

Самая страшная боль иногда приходит настолько полной, что для крика уже не остаётся места.

— Нам нужно в суд, — сказала я.

— Сначала в архив, — ответил Прайс. — Потом к магистрату. Мы предъявим записи, книги и медицинские документы.

В тот же день Кроуфорд пришёл в гостиницу. Его охраняли двое мужчин, но он выглядел испуганным сильнее, чем опасным.

— Я могу всё объяснить, — сказал он.

— Объясните, почему вы украли письма моей матери, — ответила я.

Он опустил глаза.

— Я не хотел, чтобы она погибла.

— Но знали, что ей угрожают?

— Ваш отец хотел лишь запугать её.

— И вы помогли ему.

Кроуфорд вытер лоб платком.

— Я думал, что смогу сохранить семью.

— Вы сохраняли не семью, — сказал Каллум. — Вы сохраняли свои деньги.

В этот момент Прайс включил запись снова.

Голос Кроуфорда прозвучал из прибора, громкий и бесстыдно ясный:

— После смерти леди Элеоноры никто не станет искать правду. Девочку можно изолировать, а её долю использовать для погашения долгов.

Кроуфорд услышал собственные слова и застыл.

Он медленно поднял голову.

— Я не помню этого.

— Но это вы сказали, — произнесла я.

— Я был другим человеком.

— Нет. Вы просто думали, что никто никогда вас не услышит.

На следующий день началось разбирательство. Отец приехал с адвокатом, Вивиан — в чёрной вуали, а Вайолет держалась за руку Виктора. Когда они вошли, я увидела, как быстро они переглянулись.

Отец остановился.

— Матильда, ты должна отозвать обвинения.

— Я больше ничего не должна этому дому.

— Я твой отец.

— И именно поэтому ты знал, что я поверю твоему слову дольше, чем чужому.

Вивиан шагнула вперёд.

— Ты разрушишь всех нас.

— Нет. Я перестану прикрывать то, что вы разрушили сами.

Прайс передал магистрату документы. Архив подтвердил подделку медицинского заключения. Книги Кроуфорда показали переводы. Запись доказала сговор.

Отец пытался перебить.

— Это незаконно! Нельзя строить дело на голосе неизвестного происхождения!

Каллум встал.

— Происхождение установлено. А теперь послушайте свидетельство врача, который хранил копию настоящего заключения.

В зале стало тихо.

К вечеру решение было принято. Сделки признали мошенническими. Белгрейв перешёл под управление независимого попечителя, чтобы защитить арендаторов. Отец и Кроуфорд предстали перед судом по обвинениям в подделке документов и хищении. Вивиан признала участие в сокрытии писем. Вайолет потеряла приданое, но не свободу: я не позволила превратить её в пленницу чужой жестокости.

Виктор ушёл от неё через неделю.

Я не испытывала радости.

Впервые я поняла, что справедливость не обязана приносить удовольствие. Иногда она просто прекращает ложь.

Через месяц я вернулась в Белгрейв, чтобы забрать вещи матери. Моя старая комната была пустой. На подоконнике лежала одна деревянная заколка, которую я носила в детстве. Остальное Вивиан велела выбросить.

В сундуке нашёлся лавандовый платок и маленькая латунная коробочка. Крышка была погнута, цепочка порвана. Я положила её в ладонь и почувствовала, как прошлое перестаёт держать меня за горло.

Через три месяца мы переехали в Торнвик.

Каллум не стал требовать, чтобы я сразу привыкла к титулу. Он показал мне конюшни, библиотеку, кухню и маленькую комнату над лечебницей, которую я сама выбрала для работы.

Я открыла там приём для арендаторов и их детей.

По утрам пахло хлебом и лекарственными травами. По вечерам я читала детям у камина. Одна девочка нарисовала нашу телегу и двух лошадей, а над нами изобразила огромное жёлтое солнце.

— Вы правда приехали к герцогу на телеге? — спросила она.

— Нет, — ответила я. — Это герцог приехал ко мне.

Каллум стоял в дверях и улыбался.

Зимой выпал первый снег. Мы шли по саду, и он спросил:

— Ты когда-нибудь жалеешь, что села в ту телегу?

Я посмотрела на белую дорожку.

— Я жалею только, что не сделала этого раньше.

В тот вечер пришло письмо от отца. Он просил встречи и писал, что изменился.

Я прочитала его молча.

Каллум не спросил, что я решила.

— Ты можешь не отвечать, — сказал он.

— Я знаю.

Я взяла перо и написала всего одну строку:

«Я больше не буду возвращаться туда, где меня называют долгом».

Потом запечатала письмо и отдала слуге.

Весной я снова надела маленькую латунную коробочку на новую цепочку. Лаванда внутри почти рассыпалась, но всё ещё пахла домом — не Белгрейвом, а тем домом, которого у меня когда-то не было.

Мы вышли к воротам. Внизу, у дороги, стояла та самая старая телега. Каллум собирался заменить её новой, но я попросила оставить.

На её сером борту осталась царапина от того дня, когда она въехала во двор Белгрейва под смех двухсот человек.

Теперь я провела пальцами по дереву и услышала тихий стук коробочки о цепочку.

Я больше не слышала смеха.

Только свой шаг.